Бендер тщательно закрыл за собой дверь. В этом маленьком, полутемном кафе-баре на улице Анатоля Франса было уютно, но бедно: стойка облицована поддельным мрамором и обита сверху жестью вместо цинка; столики железные, только выкрашены под мрамор; мягкие скамейки крыты самой дешевой материей и уже кое-где продавлены; на полках с выщербленными закраинами не слишком много бутылок. Около стойки пристроился негр в кожаной куртке и линялых штанах из парусины и, наклонившись над чашкой кофе, что-то нашептывал кассирше, прикрывая рот рукой и посмеиваясь. Бланшар и Тото уже уселись за стол, отвернув зеленую скатерть для карт, похожую на лужайку с черными цветочками. В заднем углу какая-то крашеная блондинка играла в трик-трак с маленьким старичком, а радио пело «Маркиту»…
— А я вам говорю, они не посмеют тронуть профсоюз, — упрямо повторил Тото. Бендер подсел к ним. Бланшар сказал:
— А почему ж не посмеют, умная твоя голова? Потому, что это профсоюз? Да именно потому, что это профсоюз…
— Потому тронут? Не верю. Не верю. Вы, коммунисты, всегда вот такие вещи говорите. Всегда вы каркаете. Вы везде плохое видите. Я, конечно, не хочу сказать… Но вы везде только плохое и видите.
— Брось, не смеши, везде плохое видим… А мало его, этого плохого? Ты, что ж, веришь Даладье? Бонне? Еще кому? Может, и Рейно за компанию?
Тото сердито пожал плечами. К столику подошел принять заказ хозяин, он же буфетчик, он же и официант. — Стаканчик белого, — сказал Бланшар. — Мне тоже, — сказал Тото. А Бендер, словно вдруг расхрабрившись, заявил: — Куда ни шло, дайте мне рюмочку «диаболо»… — Потом улыбнулся и втянул голову в плечи. Тото опять заладил свое: — Да не посмеют они, пес их душу дери, не посмеют! Как же это они посмеют? Зачем? Чтобы восстановить против себя рабочих? Нельзя воевать, когда рабочие против тебя…
— Только, когда не воюешь против рабочих… — поправил его Бланшар.
Певец умолк, и началось спортивное обозрение — репортаж о велосипедных гонках, происходивших где-то у чорта на куличках. В минутную паузу ворвался громкий смех негра. У Тото было такое выражение, будто он все думает о своем, интересуется спринтерской гонкой, недоволен кассиршей…
— Вы хотели войны, лучше не спорь, вы хотели войны…
— Не войны хотели, а безопасности…
— Ну, как хочешь называй — война или безопасность, но вы хотели воевать вместе с русскими против Гитлера. Заметь, я против войны, но я вас понимаю: война войне рознь. Ты вот, например, был в Испании. Я тебя за это корить не могу: там была народная война… Ну, а эта война? Разве она народная? И все-таки, пока русские не пошли на попятный, вы, коммунисты…
— Ты сам не знаешь, что говоришь, — вдруг сказал Бендер так негромко, так спокойно, что оба собеседника посмотрели на него. Он покраснел. — Кто это тебе сказал, что русские пошли на попятный? Давай-ка разберемся. Газеты? А чьи газеты? Ихние газеты, ведь так? Уж, конечно, не твои. С каких это пор ты стал повторять все, что говорит «Матэн»[110]?
— Да разве одна только «Матэн»?
— Ну и что ж? Хороши эти газеты, если в них пишут такие же мерзости, как в «Матэн». Ты вот не коришь Бланшара за то, что он воевал в Испании на стороне наших испанских товарищей, но сейчас веришь тем, кто тогда говорил: там одни красные, они церкви жгут, монашенок насилуют, а Франко такой симпатичный паренек…
— Ну, брось! — крикнул Тото и залпом проглотил стаканчик белого вина, который хозяин поставил перед ним на крашеный металлический столик; потом уперся взглядом в стену, где над стойкой висело большое зеркало, все расписанное цветами и листьями, чтобы скрыть, что стекло составлено из кусочков. В этом кабачке все было поддельное, даже зеркала.
— Послушать вас, — снова заговорил Тото, — так завтра же они вышибут с завода тех профсоюзных делегатов, чья рожа им не понравится… и не будут считаться с профсоюзной демократией… Вот что вы нам пели на собрании. Верно? А я говорю — все это одна болтовня… вот что я говорю…
— А ты знаешь, что они думают о профсоюзной демократии? Нет? Ну то-то же… — заметил Бендер.
— А все-таки… Как же с русскими? — сказал Тото. — Ты мне объясни насчет русских…
— Пожалуйста, — сказал Бланшар. Надо напомнить прошлое. Тридцать шестой год. Испания. Политика невмешательства. Повторили тот же трюк в Австрии и в Чехословакии. На очереди Франция… — Почему, спросишь ты, умная башка, почему? Потому, что пришлось бы драться в союзе с русскими… а ты и сам знаешь, против кого у нас на самом деле хотят воевать, — против русских…
— Как так? Ведь мы с Россией подписали договор…
— Да. Лаваль[111] подписал. Думаешь, из любви к русским? Как бы не так! Он хотел провести французских рабочих: смотрите, мол, Россия со мной. А рабочие-то поняли все как надо. Ну, тогда договор и отставили. Блюм за это дело взялся. Обычный их фокус: сначала какой-нибудь Лаваль распинается, что он всей душой за союз с русскими, а потом вылезает социалист и тишком-молчком все устраивает так, чтобы договор не имел никаких последствий. И сказать ничего нельзя — социалист…
