Три года учёбы пролетели незаметно. Никогда бы не подумал, что учёба в Высшей школе КГБ может быть таким увлекательным делом! Вся мишура, вся анархистская пена окончательно схлынула с моей сущности и открыла во всей красе убеждённого государственника. Надо, надо защищать наше государство рабочих и крестьян от хаотичных попыток асоциальных дикарей превратить его в прах. Один раз, на той стороне, коммунисты уже дали маху, доведя себя до такого жидкого состояния, что позволили заползти в самое сердце государства бубонной чуме, которая в одночасье уничтожила его. Мы не имеем права повторить то же самое здесь. В таком случае человечество вообще недостойно жизни.
К некоторому моему удивлению, за время учёбы семья Сидельниковых не оставляла попыток вернуть меня в своё лоно. Уже через пару месяцев ко мне в общежитие (комната, а точнее две, оказались ещё более благоустроенными, чем в заводской общаге) припёрлась Даша. И откуда только узнала, что я живу здесь? На комбинате, должно быть, сказали — мне ведь давали там характеристику для Высшей школы. Выглядела так называемая сестра грустной и потерянной. Она проходила по обвинению в пособничестве в деле об организованных террористических бандформированиях, но отделалась условным сроком то ли на полтора, то ли на два года. Чего уж говорить: советский суд — самый гуманный суд в мире.
— Мать плачет, не останавливается, — присев на краешек кровати, передавала она мне новости «из дома». — Слёзно просит, чтобы ты вернулся.
— Она мне не мать, — отвечал я сурово. — И ты мне не сестра. Я вас знать не знаю.
— Вить, она же не переживёт этого! Она и так едва руки на себя не наложила, когда того Витю убили, а сейчас и вовсе с ума сходит.
— Вот! — показал я ей новый паспорт, развернув его на странице с именем и фотографией. — Меня зовут Виталий. Виталий Шаталин. И я, милая девушка, не понимаю, о каком Викторе идёт речь. Прошу оставить меня в покое!
Потом она ловила меня у входа в учебный корпус ещё пару раз. Бежала за мной, не обращающим на неё внимание, и торопливо рассказывала о том, что отец зла на меня не держит, что руки у него зажили, и что он даже не вспоминает о произошедшем. Скороговоркой проговаривала, что мать положили в больницу и от тоски по сыночку совсем ей плохо и тошно.
— Обнять тебя перед смертью хочет, — пыталась она меня разжалобить.
Я на эти провокации не реагировал.
А вскоре ко мне заявилась и сама мать. Она ждала меня на скамейке у общежития, окликнула, с трудом поднялась, опираясь на палочку. Во мне шевельнулась неуместная вежливость, и я остановился поговорить с ней.
— Сынок, ты уж уважь меня, не прогоняй! — вытирая слёзы, зашептала она. — Извелась я вся, заболела вот сильно. После смерти Вити еле оправилась, а после твоего ухода совсем подкосило. Возвращайся, сынок! — зарыдала она вдруг, и плечи её заходили ходуном от всхлипов. — Не могу я без тебя.
— А что же боженька не утешает? — спросил я цинично. Жалеть эту женщину я не собирался.
— Боженька велит прощения у тебя попросить. Прости меня, солнышко моё, если обидела я тебя чем! Как мне вину искупить?
— Да что ж какие вы все слабые, а?! — воскликнул я в сердцах. — Как же жить так можно? Женщина, я не ваш сын! Не ваш, понимаете? Обратитесь к психиатру, пожалуйста, он выпишет вам хорошие лекарства.
— Да как же не сын? — заплаканная женщина смотрела на меня недоумённо. — Это ж всё одно, все параллельные реальности, всё одно. И разницы нет в них никакой. Везде мы одно и то же. Везде мы — это мы. Сын ты мой, сын! А по-другому и не может быть.
— Ну хорошо, — проклиная себя, я даже что-то вроде жалости испытал к этой сумасшедшей, — почему же вы такая скорбная и убитая ходите? Ведь я жив, здоров — разве мало вам этого? Живите спокойно.
— Дай поцелую тебя, сынок! — бросилась она ко мне, решительно собравшемуся скрыться от неё за дверями общежития. — Один раз только!
И я зачем-то позволил.
— Вот нет у тебя детей своих, — шепнула она, порывисто обняв меня и целуя в щёку, — и не понимаешь ты, как же это всё тяжко.
На меня нахлынули гадкие эмоции, и я торопливо поспешил ретироваться.
— Люблю тебя, Витенька! — кричала она мне в спину. — Всё равно ты всегда будешь моим сыном.
Через пару недель после той встречи пришла эсэмэска от Даши: «Умерла мама. Придёшь на похороны?» В тот же день я сменил номер телефона.
— Ба, вот это встреча! — возвышался надо мной грузный мужик с генеральскими погонами на кителе. Рукав левой руки был просунут у него под ремень. — Витёк, точно?
— Генерал Дробышев? — удивился я неожиданной встрече. — Очень рад, Виктор Васильевич!
— Ага, помнишь? Мальорка! Рымбаева! Подожди, ты Витёк или не Витёк?
— Виталий.
— А, всё равно Витёк. Значит, не ошибся. Это хорошо, а то что-то сбои начала память давать в последнее время. Старость, видимо.
— Ну что вы, какая старость! Вы ещё вон какой крепкий.
— Ты как здесь? Выпускник что ли?
— Так точно!
— Ну молодец. Гляди-ка, в Высшую школу КГБ подался! Не дурак. Распределение получил?
— Получил. Отдел специальных проектов.
