— Дышать в пакет помогает, когда там чеснок. Вдох-выдох, вдох-выдох. Это от других заклятий, но от моей болезни тоже помогает, не знаю почему. Шаманы Ургендо вместо пакета используют плавательный пузырь… — Егор глотнул и закашлялся, — да впрочем тебе это не интересно.
Все-таки Егор остался самим собой — даже сейчас он был готов рассказывать про свою Африку. Постепенно я стал понимать в чем дело — в своем отделе они создали какую-то смерть, но как бы выведать у Егора в чем тут дело и как она передается?
— Егор, это яд? Или излучение?
— Это ни то ни другое. Это хуже, это просто смерть.
— Так не бывает, — потупившись произнес я.
— Не бывает, — согласился Егор. — Это магия. Заклятие.
— Заклятие? — я опешил.
— Заклятие духов тела, — медленно на выдохе проговорил Егор и на миг в палате наступила гробовая тишина.
— Оно произносится? — спросил я чтобы что-то сказать. Слишком уж нелепо все выглядело.
Егор не ответил, и я спросил снова:
— Слушай, но ведь ты атеист? Как ты можешь верить в… Может дело в другом? Отравление? Может хороших докторов?
— Да при чем тут… — досадливо сморщился Егор. — И каких докторов? Ты думаешь, что в этом стеклянном сортире за двумя проходными плохие доктора? В лучшем военном госпитале страны плохие доктора?
— Но заклятие — как-то это…
— Да это никакое не заклятие, это название. Разработка так называлась — «заклятие духов тела». — Егор помолчал и вдруг тоскливо продолжил: — Поговори со мной еще хоть пять минут, расскажи мне что-нибудь, пожалуйста, Витька…
Я растерялся. Что можно рассказать когда вдруг просят рассказать «что-нибудь»?
— Что рассказать? — спросил я.
— Ну неужели тебе нечего рассказать? Ты живешь интересной жизнью, у тебя впечатлений масса! Ты журналист в конце концов, неужели ты ничего не можешь рассказать?
Интересной жизнью… Масса впечатлений. Я дернулся.
— Егор, прекрати издеваться. Какой я к чертовой матери журналист? Я живу в однокомнатном гробу, работаю в школе, а вечерами сижу за компьютером и делаю переводы. В позапрошлом месяце у меня собиралась бывшая университетская группа — пять человек приехало, вспоминали кто где, кто женился, кто замужем. Вот самые яркие впечатления.
— Теперь я буду жить в однокомнатном гробу, — прошептал Егор. — А ты в пятикомнатном…
И я осекся. И вдруг этот ужас происходящего отступил, и я заговорил о школе. Я рассказывал ему про детей, цитировал фразы из сочинений, рассказал нашу прошлогоднюю историю про второгодника и пятиклассницу, и про то, как Казюхин нагадил под дверью бухгалтерии, про нашу зубную врачиху и про военрука. Я рассказывал долго, кажется кое-что из этого я уже ему рассказывал, но сейчас это было совсем не важно, и в конце концов Егор даже тихонько смеялся, глубоко откинувшись на подушку. Но потом вошла медсестричка и сказала, что пора. Я подошел к Егору и обнял его на прощание — я чувствовал, что его болезнь не заразна и мне не передастся. Егор цепко взглянул мне в глаза.
— Но ты не забыл? Ты обещаешь?
— Да, я все сделаю.
— Поклянись!
— Ну чем же я могу поклясться?
— Поклянись нашей дружбой!
— Клянусь нашей дружбой, — повторил я, и Егор обессилено откинулся на подушку.
Медсестричка отметила мне пропуск и проводила до первой вахты. Я прошел аллею, сразу за воротами сменившуюся березовой рощицей, и вышел к остановке автобуса, он как раз подъезжал. Через десять минут я был уже в Москве, купил в аптечном киоске пару резиновых перчаток на всякий случай, и через полчаса уже стоял на пороге его квартиры. Я без труда нашел «дипломат» и взял из шкафа топор. В гараж за канистрой я конечно не стал идти, понимая, что Егор перестраховался.
И вот когда я уже входил в свой подъезд, это случилось. Я не открывал «дипломат»! Я его выронил, когда полез в карман за ключами. И он раскрылся сам, потому что не был заперт на свои кодовые колесики. Я даже не успел испугаться, когда «дипломат» вдруг вырвало, и на черный цемент подъезда легли книжка, переплетенная распечатка, какие-то листки отчетов и несколько аудиокассет. Я все еще был в перчатках. Задержав дыхание, свернув голову и зажимая нос плечом, я покидал все обратно, вбежал по лестнице и выставил «дипломат» на лоджию. И только потом, уже сняв перчатки и тщательно вымыв руки, я открыл свой блокнот. И первая же фраза, что мне бросилась в глаза, была: «я должен знать что больше никто не раскусит эту ампулу с ядом, рукописи и кассеты не причинят вреда»…
И я решился — открыл папку и погрузился в чтение машинописных листков. Как я и думал, это было что-то вроде диссертации Егора. Поначалу я спотыкался о непонятные термины и сухие казенные обороты, но вдруг неожиданно увлекся, тем более, что диссертация была написана довольно живым и доступным языком. Насколько я понимаю, это большая редкость для диссертации, тем более для диссертации ученого из секретного военного института.
