Комната чудес полностью

Потом Шарлотта вышла из палаты, а бабуля наклонилась ко мне и шепнула, что не собирается отпускать маму одну в незнакомую враждебную страну, что ей очень жалко бросать меня на несколько дней, но она уверена, что я ее пойму. Что маме, конечно, не надо ничего говорить: она будет следить за ней издалека. Не сомневайся, бабуля, я буду нем как могила. Подумав это, я зашелся от смеха. Будь я в нормальном состоянии, я бы сложился пополам, и вообще к вечеру у меня от смеха наверняка разболелся бы живот. Вот бы превратиться в маленькую мышку, прошмыгнуть за ними и посмотреть, какое будет у мамы лицо, когда она обнаружит бабулю.

Я обожаю свою мать. Я обожаю свою бабушку. Они супер. С нетерпением жду рассказа об их токийских приключениях. Подозреваю, что это будет круто.

Ночью мне не спалось – из-за разницы во времени и из-за звуков, издаваемых соседкой по постели. Я лежала без сна и размышляла. О своей жизни. О своей матери. О нас.

С незапамятных времен я была псевдобунтаркой Тельмой, якобы восстающей против всего на свете, в том числе против всякой ерунды. Мать назвала меня Тельмой вовсе не под влиянием фильма, вышедшего в девяностых, – для этого я слишком стара. Я родилась в 1977-м, когда весь мир тащился от Тельмы Хьюстон, исполнявшей суперхит Don’t Leave Me This Way; наша Одетта была ее фанаткой. Разумеется, сегодня мои новые знакомые, узнавая мое имя, вспоминают «Тельму и Луизу» со Сьюзен Сарандон и Джиной Дэвис. Когда вышел фильм Ридли Скотта, я была восторженным подростком и моментально примерила на себя историю двух сильных сексуальных женщин, в которых увидела что-то вроде идеального образца. Никогда не верившая в Бога, я восприняла фильм как знак судьбы: отныне собственное имя означало для меня нечто гораздо большее, чем старая сорокапятка с песней в стиле диско. Я знаю, что концовка у фильма не слишком счастливая, но в моей жизни он сыграл позитивную роль. Тельма и Луиза символизируют для меня женскую свободу. Они ничем не обязаны мужчинам, ничего от них не ждут и самостоятельно справляются со всеми своими проблемами.

Когда я забеременела и приняла сознательное решение сохранить ребенка и воспитать его без отца, я очень надеялась, что у меня родится девочка, которую я назову Луизой. Но Луиза оказалась мальчиком. Так вышло, и я очень этому рада. Луи – единственный в мире мужчина, которым я дорожу.

Мать тоже воспитывала меня одна. Одетта принадлежит к поколению бунтарей шестьдесят восьмого года. Она всегда сражалась за право распоряжаться своим телом, за свободомыслие, чем неизменно вызывала у меня восхищение. Я росла без отца, погибшего во время демонстрации против закрытия металлургического завода. Мне тогда не было и года, но верность матери идеализированному образу этого несравненного, безупречного человека перечеркнула всякие надежды на обычную семейную жизнь. Она чтила память о нем, отважном профсоюзном деятеле, и, сколько я себя помню, продолжала борьбу. В ее жизни больше не было ни одного мужчины. Свое горе она глушила участием в политических акциях и работой – преподавала в начальной школе в неблагополучном районе. Всем равные шансы на успех, моя милая! Как я ею восхищалась! С каким удовольствием ходила с ней на митинги! Помню первомайские демонстрации: сначала я сидела у нее на плечах, несколькими годами позже уже держала край транспаранта и наконец – свой флаг. Я гордилась ею, гордилась собой, гордилась памятью отца.

Потом я стала старше. Переходный возраст принес беспокойство, стыд и яростное желание стать такой, как все, следовать диктату брендов, фирм, американских звезд и стереотипов красоты. Мне надоели бесформенные фуфайки с портретом Че Гевары, домашние стрижки и стоптанные кроссовки. Мне обрыдло отвергать мир капитала и вести какую-то альтернативную жизнь, мешавшую общению с компанией крутых одноклассниц и вызывавшую презрительные насмешки у мальчишек, таких привлекательных в кроссовках Air Jordan, безразмерных свитерах Poivre Blanc и спортивных костюмах Adidas с расстегнутой у щиколоток молнией.