— Лимуры, — графиня сделала вид, что не слышит меня, — лимуры считают танец священным. Рудольф хвалил русский балет, а я сказала, что когда у нас в Риме были университеты, вы, славяне, сидели на елках! Вот так! Он смеялся… милый человек… Он спросил меня, почему же мы, потомки великих римлян, превратились в макаронников, способных рассуждать только о том, что будем есть на обед и что будем есть на ужин? Я согласилась. Да, наша нация стареет, но все же искусство пластического танца родом из Италии, где, в отличие от Греции, культ Аполлона не доминировал над культом темных божеств Аида. Аполлона прославляли ритмичным танцем, возгласами, вскинутыми к солнцу руками, звоном золотых браслетов и подвесок, а балет родился из адской тьмы. Его движения повторяют пластику демонов, витающих над асфоделами. В балете нет ни мужского, ни женского — все слито воедино, в одну молчаливую мрачную сущность шекспировского Калибана, свободного от мускулов и сочленений, не прикрепленного к костям. Он может приобретать любую форму: жидкую, твердую, сыпучую, прозрачную, ясную, над ним не властно земное притяжение, его движения прохладны и чисты, свободны от солнечной агрессии. Он все делает ради утверждения на земле единственной доступной человеку формы зла — любви… К сожалению, Рудольфу стало плохо, он рано уехал…
— Мама Чудо, помогите мне вернуть Джакомо, — взмолился я.
— Забудь о нем, Жоан, его новенький ангелочек, — графиня запнулась, — я не могу тебе ничего сказать, боюсь, старая дура, боюсь!
— Прошу, ради всего святого, расскажите! Откуда взялся этот Никола? Почему Джакомо позволил ему меня избить?!
— Поклянись, — шепотом сказала графиня, — что не проболтаешься.
— Клянусь, Мама Чудо, клянусь своей жизнью, — застонал я.
— Этот чертов ангелочек, не знаю, как его зовут, на самом деле имеет отношение к людям из «пентаграммы смерти». Он, несмотря на юность, профессиональный убийца. Говорят, когда ему было четырнадцать, в Мессине прямо на многолюдной улице Гарибальди выстрелом в упор он убил полицейского. Не знаю, что в нем нашел Джакомо, но думаю, не только мальчишеское тело. Молодой человек происходит из известной семьи Кальви, контролирующей наркотрафики и имеющей в Кампаньи фабрики по производству подделок известных марок одежды. Я знаю, что Никола принудил Джакомо порвать с тобой отношения. У кардинала неприятности в Ватикане. Молоденькая польская дынька оказалась не такой сладкой, как сицилийская. Все, больше я ничего не знаю. Тебе лучше уехать во Францию. Париж так прекрасен после дождя!
Сразу от графини я, повинуясь раздирающему меня негодованию, поехал в редакцию газеты «Репаблика», где представился священником Жоаном де Розеем, личным секретарем монсеньора Аспринио. Меня принял заместитель главного редактора. Когда я вошел в кабинет, редактор мгновенно изобразил на своем фигоподобном лице удивление. Он раздраженно ткнул толстой сигарой в пепельницу, сделанную в виде сисястой дамы, и, отпустив самому себе театральный подзатыльник, заорал:
— Мадонна! Что еще вам надо?! Мы уже принесли официальное извинение церкви за последнюю публикацию. Читайте: «У босса героиновой мафии Амеруччо не было сделок с „банка католика дель Венетто“» Довольны? Во всем виноват этот безумный следователь Фальконе. Он хочет вывернуть Сицилию наизнанку, как штаны. Он же смертник! Мы написали опровержение, вот оно. Что еще?! Может, нам всей редакцией принять обет безбрачия? Или нарядиться, как Хосе Мария Эскрива, во власяницы и, посыпая голову пеплом, устроить шествие к площади Святого Петра?
— Я по другому делу, — начал я, — я, священник де Розей, много лет был любовником кардинала Джакомо Аспринио. Мне также поименно известны убийцы Папы Иоанна Первого и еще многое, от чего волосы на вашей лысой голове станут дыбом…
Редактор хлопнул себя по лбу ладонью, затем откинулся в кресле, положил ноги на стол и растянулся в сладко-болезненной улыбке:
— Час от часу не легче! Вчера к нам приходила дочь Пия Двенадцатого, сегодня — любовник Аспринио… Вы что, погубить нас хотите?! По миру пустить? У вас что, мозги такие же большие, как ваши туфли? Может, вы сумасшедший, падре? Идите в свой монастырь, успокойтесь, почитайте розарий…
— Значит, вы ничего не хотите знать? — удивленно спросил я
— Ни-че-го, — отчеканил вспотевший редактор.
Я собрался уходить, но редактор остановил меня:
— Извините, падре, можно один вопрос?
— Пожалуйста.
— А как вы с кардиналом делали это самое… ну-у-у… то есть кто из вас был мальчиком, а кто девочкой?
— Говно! Иди, трахай свою маму! — спокойно сказал я редактору и вышел из его кабинета.
Я понял, что официальная пресса не будет связываться с Аспринио, а искать всяких левонастроенных журналистов у меня не было сил. Я поехал в Ватикан написать прошение о переводе меня во Францию на любой приход, даже сельский. Мне отказали. Кроме того, я получил указ о назначении меня миссионером в Сьерра-Лион, куда через неделю вылетел.
— А что случилось с кардиналом? — ни с того ни с сего спросила Эшли, все время игнорировавшая наши с Жоаном разговоры.
