Чарльз и Лора молоды и счастливы в браке. Оба принадлежат к привилегированному обществу Кембриджской академии. Незадолго до Рождества, Чарльз с дочерью, Наоми, отправляется на распродажу, в Лондон. Но к концу дня все, что остаётся ему и его жене, Лоре — чашка чая и сочувствие полиции. Потому что Наоми — их единственная и прекрасная, как ангел, дочь пропала, а днем позже было найдено ее тело.Но насколько она мертва?Завораживающая история Джонатана Эйклиффа повествует о прошлом и настоящем, днях, наполненных невыносимой агонией. Психологический шедевр гарантированно заставит вас погрузиться в леденящий до глубины души ужас.
Глава 1
Я нашел их вчера, совершенно случайно. Фотографии. Те, которые мы сделали в Рождество годы назад. И более поздние, которые сделали в Египте. Воспоминания о зиме. Я думал, что они потерялись или были уничтожены. Или, может, мне хотелось так думать.
Они лежали в ящике на чердаке, в жестяной коробке — той, где когда-то хранился торт из чайного набора Бетти в Харрогите. Пирог с имбирем и грецким орехом, таким же, как у вас — с кусочком сыра «Венслидейл» и чашкой китайского чая. Не знаю, как фотографии оказались внутри. Уверен в одном — их положил туда не я. И знаю, что Лора тоже этого не делала.
В любом случае, чтобы быть совершенно уверенным, на этот раз я их сожгу. У меня есть маленькая бутылка керосина, и для этой цели ее будет вполне достаточно. Вечером я отнесу фотографии в сад, разожгу небольшой костер возле ясеня и уничтожу их. Прошлое давно ушло и не имеет значения. Возможно, сожжение подарит мне немного покоя. Как было бы хорошо. Немного покоя.
Солнце снаружи цвета желтого мрамора. Мороз оставил на стене дорожку инея.
То, что я нашел их — случайность? Или память, дремлющая год за годом, пробудилась и привела меня туда, инстинктивно подстраиваясь к тому же холоду, каким наполнена моя жизнь. С момента этих фото прошло ровно двадцать лет. Все началось и окончилось здесь, в Кэмбридже — в этом самом доме, в этих самых комнатах. Эти стены помнят все так же, как и я. Так почему события минувшего не должны оставить тут отклика?
Вчера мне снова снился тот же сон. Он не посещал меня уже много лет. Была ли она опять здесь? Приходила ли ко мне вчера ночью? Сегодня я обязательно схожу в церковь и поставлю за нее яркую свечу, даже если это бесполезно.
В то время ясень на заднем дворе был намного меньше. Мне было тридцать, Лоре двадцать шесть. Наш брак длился уже шесть лет. А Наоми… Наоми было четыре. Лучший в колледже, и любимчик преподавателей. Я только получил стипендию, и из общежития на Хангтингтон-Роуз мы переехали в этот дом, в Ньютаун.
Когда тебе тридцать, жизнь идет своим чередом, и кажется, что так будет всегда. Дом должен был остаться нашим пристанищем навсегда, или, по крайней мере, до получения мной профессорской должности. Мы планировали завести второго, а может, и третьего ребенка. Хотели ставить зимой украшенную ель, пить чай днем, жарить тосты на открытом огне, слушать пианино поздними вечерами и наблюдать за снежинками, медленно кружащимися в воздухе.
Когда тебе тридцать, жизнь кажется такой размеренной.
Я написал диссертацию о значении символа Рождества в поэме «Сэр Гавейн и Зеленый Рыцарь». Как только работа была закончена, университетская газета предложила мне ее опубликовать. Я занимался любовью с Лорой почти каждую ночь, внутри нас пылал огонь. Наоми обычно играла в дочки-матери со своими куклами в коридоре, возле моего кабинета. И пела им своим нежным детским голоском:
«Апельсинчики как мед,
колокол, в Сент-Клемент бьет…»
Прошлой ночью, в своем сне, я снова слышал ее пение.
Зима 1970 года в Кембридже выдалась суровой. Весь ноябрь шли ливневые дожди и дул штормовой ветер. Земля пропиталась водой и поля превратились в грязь. В начале декабря осадки прекратились и все просохло, а вот вторая половина оказалась холодной и снежной. Мороз украсил деревья сосульками, большинство дней стояли туманными, а на изогнутых крышах здания колледжа лежал снег. Стены моего кабинета, напротив, были теплыми — их прикрывали корешки книг красного и зеленого цветов. Старая кожа, покрытая золотыми буквами. В этом помещении я и проводил большую часть своего времени, занимаясь написанием диссертации, уроками и играми с Наоми.
Большую часть времени мы с ней гуляли по улицам, от Трампингтон-стрит до Пембрука, где я забирал доставленную мне почту. Потом мы шли в «Фицбилли» за выпечкой — Наоми особенно любила их булочки «Челси», которые зажимала в кулачке с неожиданной ловкостью. А потом, взявшись за руки, мы отправлялись домой. Шагая по пустынным улицам, Наоми весело размахивала бумажным пакетом. Темнело тогда рано, потому включали подсветку, и мы проходили мимо, любуясь зимним колдовством. Я хорошо помню, какой она была в теплом свете ламп, в своем желтом пальто и красном шарфике.
В какой-то момент на улице Сидней зажглись рождественские огни. Это Рождество должно было стать первым осознанным для Наоми. Ее радостное возбуждение оказалось заразительным. Мы с Лорой пошли на Оленью улицу, ту, что на пересечении Хантингтон и Хистон-Роуд, и принесли домой ель. С помощью Наоми украсили дерево огоньками и мишурой, а на верхушку посадили ангела, авторства Берн-Джонса. Ель была такой высокой, что рыжие волосы игрушки упирались в освещенный разноцветными огнями потолок.
Наоми стояла возле ели часами, наблюдая, как комната отражается в большом серебряном шаре, который медленно вращался на самой нижней ветке. Однажды наша дочь даже уснула у самого подножья дерева, крепко сжимая в руке кусочек голубого банта. А по радио звучала колядная песня:
«Я видел, как приплывают три корабля
