Расти здесь было одно удовольствие, особенно если твои мама и папа владели «Гаванью Хиггинсов», чем-то средним между закусочной и кафе-мороженым. Но теперь город стал для Харли чужим. Ему не позволяли гулять по улицам. Старые дома, лавки и деревья, не освещенные в этот час, выглядели такими же, как прежде, – но теперь то, что раньше привлекало его и даже казалось волшебным, выглядело зловеще.
За пределами городка Лейквью-роуд сворачивала на запад. В двух милях впереди высился величественный отель.
– Скажите еще раз, почему вы называете это место школой-пережиданием.
– Я говорил это уже сотню раз, но могу и повторить, если ты от этого успокоишься. Мы называем ее школой-пережиданием, потому что твое расстройство лечится прежде всего временем. Ничего не поделаешь, нужно переждать, пока проклятая болезнь не пройдет сама.
– Пока мне не исполнится шестнадцать?
– Верно.
– А до этого времени я буду в тюрьме?
– Послушай, Харли, мальчик мой, не мучай меня такими разговорами. Ты знаешь, что это не тюрьма. Ты получаешь все, что хочешь, а кроме того, тебя хорошо кормят, ты дышишь свежим воздухом и получаешь прекрасный уход.
Харли хотелось выть. Выть, выть и выть, пока не кончатся силы. Он знал, что он не сумасшедший. Но ведь настоящие сумасшедшие именно так и вопят в своих психушках. Он не стал выть и сказал:
– Я читал книгу о расстройствах личности.
– Молодец. Познай себя, как говорится.
– Мне может понадобиться другая книжка об этом.
– Значит, она у тебя будет, сынок. Мы купили тебе все книги, которые ты просил. Ты же знаешь, мы только рады – читай все, что пожелаешь. Нам с мамой все равно, что ты читаешь, даже если книга непристойная. Что угодно, лишь бы ты мог интересно проводить время. Надо только оставаться в школе и проводить там время, и все.
– Что это за расстройство личности, которое само проходит в шестнадцать лет?
– Такое, как у тебя, сынок.
– И как оно называется?
Самозванец рассмеялся точно так же, как Бойд Хиггинс:
– Господи помилуй, мальчик, я всю жизнь делал сэндвичи и мороженое. Моя голова не приспособлена для запоминания медицинских терминов в тридцать букв.
– А почему ровно в шестнадцать?
– Насколько я понимаю, мозг продолжает расти и после шестнадцати, но в это золотое время он созревает полностью. Когда он созреет полностью, ты будешь готов.
– Готов.
– Готов, как никогда.
– Готов к чему?
– Готов к тому, чтобы выйти из этого состояния.
– Вы хотите сказать, за одну ночь?
– Если я правильно соображаю, то да.
Они миновали въезд в отель и продолжили путь.
– Еще два года, считая от сегодняшнего дня.
– От вчерашнего – от твоего дня рождения. Когда ты вылечишься, мы вздохнем с облегчением. К нам вернется тот Харли, которого мы знали.
Подумав, Харли спросил:
– А я стану тем Харли, которого вы знали?
– Почему же нет? Расстройство пройдет.
Они ехали молча, в темноте, направляясь на запад вдоль берега озера. Наконец Харли сказал:
– Па, тебе не кажется идиотским или хотя бы странным, что у всех детей в городе, которым нет шестнадцати, одна и та же болезнь и она пройдет за одну ночь, когда им исполнится шестнадцать? А до того времени их нужно держать взаперти, подальше от людей и нельзя ничему учить? Они должны сами придумывать, чем заняться? По-моему, все это не просто шиза, это вообще ни в какие ворота не лезет.
Бойд Хиггинс – если он был Бойдом Хиггинсом – нахмурился, уставился на дорогу и молчал на протяжении полумили. Потом тряхнул головой и улыбнулся:
– Тебе не нужно учиться, Харли. Ты узнаешь все, когда тебе исполнится шестнадцать.
– Узнаю все? Как это – все?
– Все, что тебе нужно знать, и ничего из того, что не нужно. Подожди, и увидишь сам. Когда тебе исполнится шестнадцать, ты будешь полностью готов.
Отъехав четыре мили от гостиницы, «шевроле» сбросил скорость, развернулся и направился назад, к городу. За ним последовала «хонда». Самозванец притормозил и свернул к высоким воротам в каменной стене, уходящей в темноту. Опустив водительское окно, он нажал кнопку на пульте вызова и назвал свое имя. Ворота откатились в сторону.
– Пожалуйста, не делай этого, – взмолился Харли.
– Все будет хорошо, сынок. Они заботятся о тебе.
– Я словно схожу с ума.
– Нет, сынок, не сходишь.
– Может, и схожу.
– Не сходишь. И не сойдешь.
Они проехали по длинной подъездной дорожке к месту, которое не было школой. Никогда не было.
Харли сказал этому человеку, что не боится его, и это было правдой. Но кое-чего он все же боялся.
Он боялся, что проведет в этом месте еще два года.
Он боялся своего шестнадцатилетия и того, что случится потом.
Еще он боялся того, что этот Бойд Хиггинс может оказаться не самозванцем, а его отцом, который почему-то изменился и перестал быть тем, кем был прежде.
Подъездная дорожка вела к дому. Под портиком с колоннами, в янтарном свете, который лился с кессонного потолка, ждали два служителя: женщина, называвшая себя Норин, и мужчина, называвший себя Харви.
