Все истории на свете немножко грустные. Но в тех, где есть зима, герои становятся старше и обязательно происходит волшебство.«Комната утешения» – повесть-сказка, тихий уголок, в котором можно переждать страшные времена. Две девушки запираются в квартире в попытке отгородиться от внешнего мира. Аля в депрессии, и сестра утешает ее сказками, которые придумывает на ходу. Вместе они вспоминают детство на даче, боятся звонить Маме, учат шведский. Избегают говорить о травме, хотя ее призрак висит в комнате.Читатель хватается за намеки: резиночку на школьной перемене, линии от мелков на асфальте, малину с куста на прогулке с Дедой.Рано или поздно Аля приручит скачущие воспоминания и научится жить дальше. И мы вместе с ней.Две героини – одна комната, одна история, одна жизнь, один голос. Поиск себя в мире, где у слов нет настоящей жизни, где слова только и могут, что занимать пространство и обманывать. Существую ли я в мире, где слова мне не принадлежат?Элли возвращается в Канзас, а дома нет и никогда не было.Венди просыпается и понимает, что Неверленд не что иное, как сон.Руфь заново изобретает язык. Она существует.Ольга Брейнингер, писатель, литературный антрополог
В оформлении обложки использована фотография Лины Ниеминен
© Руфь Гринько, 2025
© Издание, оформление. ООО «Поляндрия Ноу Эйдж», 2025
Давным-давно,
когда мир был из песка, воды и воздуха,
когда рыбы учились плавать, а птицы – летать,
когда люди еще не умели говорить (когда людей еще не существовало),
было слово.
Слово было
свободным,
не присвоенным человеком,
не имеющим добавочного смысла
и немного одиноким.
Небесное сияние рождало слова и пускало их танцевать по своей глади. Слова сливались в хороводы и
шептали
свистели
выли
гудели
трещали
бычали
молчали
шумели
мычали
истории, которыми были.
Иногда словесные хороводы становились
снегом
дождем
градом
молнией
туманом
паром
изморосью
ливнем
ледяными иглами
и спускались с неба, чтобы оказаться инеем, росой, дымкой,
и спускались с неба, чтобы оказаться сушей, по которой стали ходить птицы и рыбы, сделавшись зверьми,
и спускались с неба, чтобы оказаться истинными.
Слова хотели звучать, поэтому они выбрали зверя, который был готов научиться их произносить.
На полке Али я нашла книжку, похожую на учебник. Из него я узнала, что гортань у шимпанзе расположена значительно выше, чем у человека. Такая позиция, с одной стороны, позволяет есть и дышать почти одновременно, без риска подавиться. С другой – мешает четкому и членораздельному произнесению звуков, которые необходимы для полноценного освоения языка. При этом у младенцев гортань расположена так же высоко, как и у шимпанзе, а опускается только к трем годам – к возрасту полного овладения звуковой системой. Выходит, что люди – те самые животные, которые предпочли удобство коммуникации безопасности. Говорить, а не жить – если уж требуется оставить что-то одно.
И у человека, и у зверя взаимодействие с окружающим начинается с крика: это естественный, непреднамеренный и простой способ сообщить о себе и о своих эмоциях. К трем месяцам младенец осваивает звуки, похожие на гласные, чтобы выразить радость от пищи или нежность к человеку и слову. К пяти месяцам выстраивается звуковой строй, характерный для среды, в которой живет человеческий детеныш. К семи месяцам появляется лепет – уверенная проба разных звуков на вкус и текстуру. К девяти месяцам младенец теряет способность к смыслоразличению, не характерному для звукового строя среды: зачем, например, корейским детям разница между r и l, если в языке они работают как один и тот же звук? Так люди учатся отпускать практически с самого начала своей маленькой жизни: чем надежнее утрата ненужного, тем успешнее будет ребенок в попытках научиться говорить.
Уже в этом возрасте в человеческом сознании появляется идея, что каждый объект в мире должен иметь имя. К полутора годам в голову ребенка поступает двенадцать новых слов в сутки; к трем годам ребенок способен правильно продолжать реплики почти в половине случаев. Дети формируют по-своему уникальную систему и выдергивают слова из окружающего их языкового потока с разной скоростью, однако каждый человек заново повторяет цикл освоения языка: от полной беспомощности до совершенного владения (хотя иногда оказывается, что это одно и то же).
Люди науки говорят, что быстрее всего ребенок осваивает слова, которые имеют отношение к происходящим с ним конкретным ситуациям. Люди земли говорят примерно то же, только по-другому: мир разбрасывает слова, а мы подбираем те, которые нам больше всего нужны.
(Количество слов в минуту: 1)
Первым словом Али было слово ЛОХ.
ЛОХ жило на всех сколько-нибудь уважающих себя подъездных стенах. Все внутри у Али аж чесалось от гордости: отдельные буквы сливались в ладное мохнатое целое и превращались в настоящее взрослое слово со странным значением, которое никак не запоминалось.
Иметь дело с написанными словами Але было трудно:
буквы были очень похожи друг на дружку;
в некоторых словах они никак не заканчивались;
по первым буквам угадывалось одно слово, которое на самом деле оказывалось другим.
Со звучащими было гораздо веселее. У них был характер:
в обычные дни Мама и Папа говорили ласковое треугольное АЛЯ;
в плохие дни Мама и Папа кидались взрослым ругачим АЛЕВТИНА;
Бабушкин голос по телефону мягко шуршал и свистел АЛЮШКА или АЛЕВТИНУШКА;
Дедушкино АЛЬКА кололось смешными снежными иголочками.
У слов был темп:
КАРТОШКА быстро хрустела-ломалась (если жареная) или медленно рыхлилась-рассыпалась (если вареная);
ГРУША, АРБУЗ, ХУРМА крадучись распадались на несколько частей, причудливых размером и на ощупь, а после – моментально лопались;
БАРАНИНА и ГОРОШИНА переваливались на одинаковых неуклюжих ножках, почти катились, правильные и пузатые от начала до конца.
У слов был вкус, или цвет, или вкус-и-цвет:
БОЛЬ, ПЫЛЬ, ДУТЬ – смешать белый и желтый, хлопнуть в ладоши или плюнуть, почувствовать на зубах сахар, песок или сахар-песок;
ТАЙНА, ЗЕМЛЯ, ВОЛНА – разомкнутые по бокам и тягучие, как жвачка с ягодным секретиком внутри (а вот КАПЛЯ звучит вроде и похоже, но все равно как-то более резко, прыгуче);