Когда парадная дверь захлопнулась за ними и лакей Бейнз вернулся в давящий сумраком холл, Филип почувствовал, что теперь начинается жизнь. Он стоял у двери в детскую и прислушивался к такси, рокочущему все глуше и глуше. Его родители уехали в двухнедельное путешествие; в детской было «междуцарствие» — одну няньку рассчитали, другая еще не появилась; в большом особняке на Белгравиа он остался один с Бейнзом и миссис Бейнз.
Можно было пойти куда угодно — отворить дверь, обитую зеленым сукном, и спуститься хоть в кладовую, хоть еще ниже, в подвальное помещение.
Он чувствовал себя чужим в своем собственном доме, потому что в любую комнату разрешалось заглянуть и всюду было пусто.
О том, чьи они — эти комнаты, можно было только догадываться: в курительной — трубки на полочке рядом со слоновыми бивнями, резной деревянный ящичек для табака; в спальной — розовые шторы, флаконы с бесцветными духами и на три четверти опорожненные баночки с кремом, которые миссис Бейнз еще не успела убрать; блестящая поверхность всегда немого рояля в гостиной, фарфоровые часы, смешные маленькие столики и серебряные безделушки, — но здесь миссис Бейнз уже хозяйничала: опускала шторы, надевала чехлы на стулья.
— Уходите отсюда, мистер Филип, — и она посмотрела на него противными, злющими глазами, не переставая наводить порядок в гостиной — старательная, черствая, неукоснительная в исполнении своих служебных обязанностей.
Филип Лейн спустился в первый этаж и отворил обитую зеленым сукном дверь; он заглянул в кладовую, но Бейнза там не было; тогда его ноги впервые ступили на лестницу в подвал. И тут он снова почувствовал: я живу. Семилетняя жизнь, знавшая только детскую, трепетала от каких-то новых, странных ощущений. Его мозг был точно город, ощутивший, как дрогнула под ним почва в ответ на далекое землетрясение. Он держался настороженно, но ему никогда еще не было так хорошо. Все вокруг приобретало какую-то особенную значительность.
Бейнз сидел в одной жилетке и читал газету. Он сказал:
— Входи, Фил, не стесняйся. Подожди, сейчас я выставлю угощение, — и, подойдя к сияющему белизной шкафчику, он достал оттуда бутылку лимонада и половину кекса. — Скоро полдень, сынок, — сказал Бейнз. — В это время открываются бары. — И он отрезал ломтик кекса и налил лимонада в один стакан. Филип еще никогда не видел его таким приветливым, спокойным — таким, каким бывает человек у себя дома.
— Позвать миссис Бейнз? — спросил Филип и обрадовался, услышав:
— Нет, не надо. Она занята. Она любит работать. Зачем лишать ее удовольствия?
— Пропустить стаканчик в половине двенадцатого — самое хорошее дело, — сказал Бейнз, наливая себе лимонада. — Здоровью не повредит, а жаркое покажется еще вкуснее.
— Жаркое? — спросил Филип.
— У нас, на Золотом береге, — сказал Бейнз, — всякую еду называли «жаркое».
— Но ведь это не жаркое?
— А у нас там было бы жаркое на пальмовом масле. И на сладкое папайя[1].
Филип посмотрел в подвальное окно и увидел высушенный солнцем мощеный двор, мусорный ящик и ноги, мелькавшие за оградой.
— А на Золотом береге было жарко?
— Ну-у, ты такой жары даже представить себе не можешь. Это тебе не как у нас в парке, вот, например, сегодня — жара, но приятная. Там влажная, — сказал Бейнз, — гнилая. — Он отрезал себе кусок кекса. — Там все пахнет плесенью, — сказал Бейнз, переводя взгляд с одного шкафчика на другой, осматривая тесную подвальную комнату — пустыню, в которой человеку негде спрятать свои секреты. Точно сожалея о чем-то навсегда утраченном, он долго не отнимал стакан от губ.
— А почему папа там жил?
— Служба была такая, — сказал Бейнз, — вот как у меня здесь. А тогда я тоже там служил. Вот это была настоящая мужская работа. Веришь ли, сорок негров, и я ими командовал, и все они слушались каждого моего слова.
— А почему вы оттуда уехали?
— Женился на миссис Бейнз.
Филип взял кусок кекса и, жуя его, обошел с ним всю комнату. Он чувствовал себя совсем взрослым, независимым и умным; он понимал, что Бейнз говорит с ним как мужчина с мужчиной. Бейнз никогда не называл его мистер Филип, а миссис Бейнз называла, потому что она знала только одно — лебезить или командовать.
Бейнз успел повидать мир; он успел повидать не только ограду, не только усталые ноги машинисток, совершающих ежедневно один и тот же путь по Пимлико — с Виктория-стрит и обратно. Сейчас он сидел за стаканом лимонада с видом изгнанника, достойно принимавшего свое изгнание; Бейнз не жаловался; он сам избрал свою судьбу, и если его судьбой стала миссис Бейнз, в этом ему следовало винить только самого себя.
Но сегодня, когда в доме почти никого не осталось и миссис Бейнз убирала комнаты наверху, а у него дел никаких не было, он мог позволить себе побрюзжать немножко.
— Если бы можно, я бы завтра же туда уехал.
— А вы когда-нибудь убивали негров?
