красного дерева.
А по мелочам!.. Сколько странных шкатулочек, непонятных коробочек и
баночек, колечек, сережек, запонок, чайных ложек, солонок, рамочек, подставочек
и просто чего-то такого, название чему современный человек уже забыл, если знал
вообще!..
Конечно же, разводили лохов. Разводили. Но как красиво! Продав за
хорошую цену сильно юзаный индийский новодел, присовокупят к нему историю о
том, что найдена сия вещица – кувшинчик ли, конфетница – на раскопках под
Херсоном и только по чистой случайности оказалась не в центральном
историческом музее, а у одного нуждающегося профессора филологии, который,
расставаясь с ней, горько плакал. И всем приятно.
Именно к боковому антикварному ряду и направилась Тамара Михайловна,
увлекая за собой весело взбудораженную Ритку и прячущую за деревянной
улыбочкой смятение и ужас Алину. Ритуся быстро победила глупую щепетильность
и вовсю уже шарила в ворохе вполне приличных ярких маечек и футболок,
приговаривая: «Глупости какие. Постираю, отглажу, да и надену, и что такого?»
Пока Ритка размышляла «мало-велико», прикладывая к животу то одну
вещь, то другую, ее спутницы, щурясь на солнышке, стояли поодаль, не желая
портить девушке праздник.
– Хорошее место, – произнесла тетя Тамара, обращаясь к напряженно
застывшей Алине. – Ты, Алиночка, не удивляйся. Это хорошее место. Рынок-то
этот гоняли с одного пустыря на другой раз пять, не меньше. Все он кому-то
мешал. Смотреть им, видите ли, противно. На бедность. Антисанитарию какую-то
приплели, то, се. Ни при чем тут антисанитария, у меня в троллейбусе ее не
меньше. На бедность смотреть не могут, вот что я скажу. А скольким людям он
жить дает, этот рынок? Ведь ты подумай. Кто сюда ходит за вещами? Пенсионеры.
Инвалиды. Безработные. А кто тут торгует, чтобы лишнюю копеечку выручить? Те
же пенсионеры и инвалиды. Где еще-то они смогут себе денежек раздобыть?
Допустим, одежду можно теперь в этих ваших секонд-хендах покупать, но на
«блошином» ты найдешь вещь вообще за копейки, просто за копейки. А те
старухи, которые продают здесь всякий скарб, где они еще раздобыть эти десять
рублей смогут? В метро, в переходе с вытянутой рукой стоять? Так что, девочка,
если решишь тут что-нибудь приобрести, считай, что хорошее дело сделала, вроде
как милостыню подала.
Алина молчала, не зная, что ответить. Когда по ходу их маршрута она
заставляла себя бросить взгляд то на тот прилавок, то на этот, и взгляд
фиксировал разложенное неровными стопками старое и грязное тряпье, ей
неудержимо хотелось произнести «Фи…» и в довершении картины зажать своими
чистенькими пальчиками с чистенькими ноготками свой аккуратный и тоже
чистенький носик. И еще она все время старалась держаться подальше от этих
вещей и от этих прилавков, как будто боялась подцепить какую-нибудь кожную
заразу. А после слов тети Тамары ей стало не то чтобы стыдно, но как-то
неприятно за себя, что она такая… чванливая цаца.
Как там тот мальчик с издевкой произнес? «Лепрозорий»? А она еще его
осудила. А сама только что смотрела на Ритку с возмущением. Хорошо еще, что не
одернула.
– К «жукам», конечно, эта тема не касается.
– К каким жукам, Тамара Михайловна? – отвлеклась от самобичевания
Алина.
– А к тем самым, к кому мы сейчас с тобой направляемся. Сама увидишь.
Есть тут несколько… Короче, это такие торгаши, которые точно знают, сколько их
старье стоит, и не продешевят при этом. Им разные люди приносят вещи на
продажу, а они скупают сразу, но за бесценок. Только потом не возмущайся, что
глиняная тарелка, за которую ты получил у него сто рублей, уходит за сто
долларов. Не нравится – стой сам и торгуй. Фиг продашь. А этот «жук» продаст.
Вот так вот.
– А этот, как его, Додик, он что, тоже «жук»?
– Не знаю. Я не видела, чтобы он сам тут торговал. Но все продавцы у него
в хороших знакомых. Дела у них какие-то общие есть. У моего Саши тоже тут дела
были, но он простак был, Саша.
Тут к ним подошла довольная Ритка, засовывая что-то цветастое в
просторную сумку-торбу, и движение возобновилось. Пройдя рынок сложным
зигзагом почти по диагонали, Тамара Михайловна вывела свою группу к ряду
крытых прилавков, обособленных от соседних, но не территориально, а так
сказать, по ассортименту.
Отличало от прочих и объединяло их между собой густое присутствие на
каждом старых, а может, состаренных, православных икон, старинной
крестьянской утвари – конских уздечек и хомутов с бубенчиками, прялок,
деревянных детских наивно раскрашенных люлек и черных овчинных тулупов с
галунами и вышивкой, среди которых был один совсем крошечный. По мелочи –
закопченные ухваты, чугунки, крынки, вышитые «крестиком» рубахи и кружевные
подзоры на высокую послевоенную кровать. Особнячком стояли солисты –
граммофон с томно изогнутой геликон-трубой и швейная машинка «Зингер» на
ажурных чугунных ножках.
Товар не просто предлагал предаться светлой грусти, он вопил и нагло этого
требовал, беззастенчиво соблазнял реальной перспективой приобретения себя в
безраздельную и вечную собственность, и не просто как некой части чужой
ушедшей жизни и родной истории, а как вещественного генератора
