— Зачем споришь, Федор! — Лена коротко засмеялась. — Нам же сегодня «знаток Чайковского» в этом помог убедиться.
— Бывает же… Только если бы нас хотя бы начальники служб поддерживали… Комсомольцу на занятия надо, а его совсем неожиданно в другую смену либо в другую поездку перевели, вы не видели.
— Не поддерживают? А ты просил их помочь?
— Конечно, просил.
— Тогда давай вместе зайдем в партком.
— Хорошо! — живо откликнулся Рудаков.
Было уже довольно поздно, и проходивший мимо поезд убежал в серую вечернюю даль. Шум его долго еще был слышен, а очертания вагонов быстро исчезли, растворились в сумерках.
В парткоме, видимо, только что кончился серьезный разговор. Чирков глубоко затягивался папиросой и улыбался приятной, довольной улыбкой хорошо поработавшего человека. Члены парткома были возбуждены, но, кажется, тоже довольны.
Секретарь парткома Ушаков, щуплый, низенький, но очень живой мужчина лет сорока, добродушно спросил Лену:
— Ну, что хорошего нам скажете?
Лена улыбнулась нервной улыбкой и мельком взглянула на Чиркова.
— У товарища Рудакова были к вам вопросы, он говорит — трудноразрешимые.
Федор резко заговорил о путанице в графиках, о начальниках служб, которые не беспокоятся об учебе молодежи. Рассказал несколько безобразных случаев невнимания коммунистов к комсомольцам.
— Ну-у, Федор, дорогой товарищ, — протянул Ушаков. — Мы с тобой в первый раз встречаемся, что ли? Что же ты раньше-то молчал?
— Ну, вот теперь говорю. И потом пропагандисты у нас плохие.
— Ты меня просил только хороших пропагандистов прислать. А мы их, мой друг, тоже готовенькими не выпускаем, хороших-то.
— Так, положим, я виноват, — вспыхнув и покраснев, ответил Федор. — Думал, сам оправиться, Николай Дмитрич. Но ты-то понимаешь, что не все от комсомола зависит.
Чирков выслушал Рудакова очень внимательно, Лене понравилась сейчас резкость Федора. «Правильно требует», — отметила она.
Секретарь парткома искоса посмотрел на Лучникову. Усы Ушакова слегка топорщились, и верхняя, выглядывавшая из-под усов губа была маленькая, розовая, а подбородок — неожиданно колючий и сильный. Однажды Лена слышала, как рабочие шутили о парторге, что верхняя губа у него для внучат, а нижняя — чтобы бить бракоделов. На маленьком остром лице Ушакова уже появилась улыбка человека доброго, умного, но себе на уме.
— Ведь старикам и растолковать порой надо. Одни, бывает, и вправду не считаются с комсомольцем. Не считаются, Степан Сергеевич? — обратился он к лысому, располневшему железнодорожнику, рассеянно кивнувшему в ответ, и присовокупил: — Ага, вот! А другие находят его слишком взрослым.
— Мы вот что сделаем, — подумав и листая календарь, совершенно серьезно сказал Ушаков. — Сегодня понедельник, в пятницу у нас партком… Изменим повестку дня. Включим вопрос о политпросвещении комсомольцев и молодежи. Наметим точно, когда семинары, когда что…
Ушаков оглядел всех: не возражают ли? Коммунисты не возражали.
— Правильно, — сказал Степан Сергеевич, для убедительности постучав ногтем по книге.
В десятом часу Чирков стал прощаться. Все тоже поднялись. Чирков неторопливо подошел к рогатой вешалке, на которой висело его пальто.
Транспортники почти все жили неподалеку от вокзала. Выйдя из дверей парткома, они очень скоро распрощались. Чиркову и Лене предстояло идти вдвоем. И Лене хотелось сейчас придумать какой-нибудь предлог, чтобы уйти одной, чтобы только не быть с ним. Но из-за самолюбия она этого не сделала.
Лена Лучникова была ленинградкой. Дочь крупных специалистов, она выросла в семье людей добрых, трудолюбивых, но замкнутых. Лену родители очень любили и берегли: в раннем детстве ее не водили даже в детский сад.
Для Лены, которая большую часть дня оставалась вдвоем с бабушкой и уже в шесть лет читала, родители выписывали все детские журналы. Подрастая, Лена еще больше пристрастилась к чтению. Дня ей не хватало, и она ночами дочитывала «Вечера на хуторе близ Диканьки» Гоголя; плакала над пушкинским «Дубровским» и арсеньевским «Дерсу Узала». Иногда мать брала Лену с собой в зеленые заросли ботанического сада, в котором работала. От матери Лена унаследовала любовь к природе и мечтала стать биологом, естествоиспытателем.
В школу же восьмилетняя девочка пришла дикаркой. Правдивая и отзывчивая, в обращении со сверстницами она была резкой, неровной; жестоко высмеивала одноклассников, которые ей не нравились. На переменах, когда дети выбегали из классов, не могла влиться в общий поток.
В классе Лена была лучшей ученицей, ее уважали, но не дружили с ней. Мать Лены, сама преклонявшаяся перед честностью и благородством, влюбленная в книжных героев, людей «без единого черного пятнышка», соседей и сослуживцев сторонилась, потому что за каждым из них знала какой-нибудь недостаток. Она не жалела, что подруги, дети этих же людей, почти не заходят к дочери. Казалось, Лена росла похожей на мать.
