— То-то ты о нем с такой кислой рожей говоришь. Досталось там тебе, что ли?
— Да нет… Нет, не досталось. Но есть у нас на заводе такие люди, которые болтают что ни зря и совсем не думают, что дискредитируют руководителя своей критикой.
— Это кто?
— Ну, какая тебе разница? Есть такие…
— Выгнать таких надо.
— Много ты понимаешь, — строго оборвал его Куренков.
Все эти дни Павел думал и думал о Соне Цылевой. Ему казалось, что в этой маленькой белокурой девушке причина его неуспеха. Ведь на что это похоже, если заводская молодежь — надо ли было разобраться в выплате комсомольцам заработка, добиться, чтобы дали хорошие спецовки или пригласили любимых артистов, — прежде советовалась с Цылевой, а потом уже обращалась к Павлу. Ведь Соня просто мешает ему работать! Еще Павел думал, что как хорошо Соболев сказал: «Разобраться с секретарями вплоть до наказания!» Значит, можно и выговор дать и снять с работы. Снять с работы… Ну, да вряд ли представится другой такой удобный случай. Приятель Павла, сам того не зная, помог Куренкову утвердиться в этом решении. И хотя Павел считал, что он совершенно прав, настроение у него было скверное.
Они пошли в чайную.
Чайная в Озерной была и пивной и рестораном — местом, где встречались друзья, чтобы посидеть, поговорить с глазу на глаз за кружкой пива. Там обедали командировочные. Только чая тут никто не пил, и неизвестно, почему это заведение, глядевшее нарядными зашторенными окнами на завод, называлось «Чайная».
Павел с приятелем вошли нарочито деловым шагом и сели за дальний столик в углу, спиной к выходу. Только кепки сняли, хотя и этого здесь многие не делали.
Когда они выпили водки, Павлу стало веселее. «Подумаешь, Соболев, — думал он, — без году неделю работает секретарем, а уже разрешает любой восемнадцатилетней девчонке на общегородском собрании устраивать ему, Павлу Куренкову, выговоры. Сначала пусть поработает в комсомоле, сколько он, Павел, поработал. Что, Павел обиделся на Игоря? Нет, Соболев коммунист и поступает по-партийному. Он молодец! Только он… Что он? Только и с ним, с Павлом, никто не имеет права обращаться так. Он еще во флоте был комсомольским активистом, его не где-нибудь, а на лучшем корабле Балтийского флота приняли в партию. Пусть лучше ему дают партийную нагрузку, ему двадцать шесть лет, у него вон девочки».
Павел не помнил, сколько выпил, должно быть много, потому что приятель шепнул ему:
— Пойдем, что ли, а то комсомольцы твои тебя увидят, скандалу потом не оберешься…
— Комсомольцы? — Павел усмехнулся. — Комсомольцы! Полюбите нас черненькими, а беленькими и каждый полюбит…
Когда Павел проснулся, он сначала ничего не мог понять. Сидел он на полу, привалившись плечом к печке. Возле валялись сорванные с двери портьеры и полуразвязавшийся узел, из которого выглядывали его старые брюки, нижняя рубашка и носки. В голове была страшная пустота. Дышать было противно. Если бы Павел смог посмотреть на себя, то увидел человека с опухшими, красными глазами. Он помнил лишь последний момент в чайной, когда официантка прошла мимо и сказала:
— Перестаньте, пьяные уж… Эх, вы!
В глубине комнаты плакала дочь, жена неторопливо и устало качала кроватку. Маринка прибирала на столе посуду.
Павлу вдруг очень захотелось посмотреть на младшую, родную дочь, почувствовать ее, поцеловать, но вместо этого Павел спросил чужим, охрипшим голосом, почему-то боясь назвать ребенка по имени:
— Плачет… она?
Галина промолчала. Только тут Павел начал припоминать, что еще было накануне. Кажется, в чайной его разыскала Галина. Но как он попал домой? Этого Павел вспомнить не смог. Дома захотелось ему побить посуду. Но тарелка стоит семь рублей, а чашка — три, стало жалко. Тогда Павел уцепился за портьеры и сорвал их, собрал вещи и сказал, что уходит. Он и ушел бы, если бы Галина стала его задерживать, но она сказала:
— Уходи!
Кажется… он остался.
Павел посмотрел на свои брюки — мятые, грязные. «Моментально надо погладить», — пронеслось в голове.
— Галя, погладь брюки, — попросил он.
— Сам погладь! — не оборачиваясь, сказала Галина.
Павел тупо посмотрел на широкую усталую спину жены, согнутую над кроваткой дочери, и, придерживаясь за стену, стал подниматься.
— Где утюг-то у тебя? На плите? Галина, а из ребят никто не видел вчера, что я напился? Вот неудобно, а ведь сегодня комитет. Галя, ты хоть бы за чекушкой сходила, голова болит, сил нет…
— Эх ты, чекушник, — с презрением сказала Галина. — Как же ты хочешь, чтобы тебя люди уважали. И как тебе не стыдно!
— Отвяжись! Может быть, у меня было плохое настроение? И ты не вмешивайся в мои дела.
— Твои дела, — упавшим голосом сказала Галина. — Ты говоришь так, как будто, кроме тебя, никого и на белом свете нету. И когда тебя вразумят? Не знаю.
Попросив Маринку покачать ребенка, Галина стала готовить завтрак. Павлу она прежде всего налила крепкого чая. А тому даже понравилось, что жена ругается.
Ваня Овсянников почти не отходил от Сони Цылевой. Соня так привыкла к этому, что временами не обращала на него никакого внимания, а временами делилась с ним, как с самым близким другом.
