Михаил разумом понял, что охотиться будут на него, но сердцем не мог поверить, что это всерьез. Он слышал об охоте на людей в давние времена, когда ловили африканских негров для отправки в Америку. Но сейчас, в середине двадцатого века! До какого варварства докатился фашизм!..
Его, толкая прикладом в спину, вывели на улицу, посадили в сани, запряженные лохматой низкорослой лошаденкой. Рядом сели носатый фельдфебель и еще двое фашистов. Фельдфебель взял в руки вожжи и закричал на лошадь.
Перед глазами Вологдина снова было белое поле с черным остовом его сгоревшего самолета. Он брел, тяжело передвигая ноги и оставляя кровавые следы на снегу. Враги обложили его, как зверя, с трех сторон, оставив свободным путь в одном направлении.
— Ты будешь медведем, мы будем стрелять и смеяться. Ты медленно умрешь, мы будем стрелять твои ноги все выше и выше, так ведь у вас в песне летчиков поется, — хохотал переводчик.
Гулко гремели пистолетные выстрелы. Шагов с двадцати, не жалея патронов, фашисты стреляли по очереди. Вот пуля вскользь задела ногу… Стиснув зубы, он продолжал идти. «Пусть видят — не так легко нас свалить».
Нацелив жестокий, хищный взгляд на летчика, фельдфебель поднял пистолет. В ногу Михаилу угодила пуля. Вологдин упал…
Теперь фашисты стали стрелять в него не по очереди, а одновременно. Пули вонзились в ноги, в плечо. Михаил лежал неподвижно, плотно закрыв глаза. Пусть подойдут ближе, убедятся, что он мертв, бросят, может быть, на снегу или добьют. Он мог только ждать, выбора у него не было. Но фашисты не пошли к распластанному на снегу телу. Для гарантии сделали еще по выстрелу. Пули подняли снежную пыль у головы. Вологдин не шевельнулся, лишь сильнее сжал губы, подумав: «Скорее бы все кончилось!»
…Михаил почувствовал пронзительный холод и поднял тяжелую голову. «Значит, фашисты бросили меня, решили, что мертв. А я жив. Жив!» В морозной тишине Вологдин услышал, как бьется в груди сердце. Он подмигнул мерцающей в небе далекой звезде. По звездам он определит, где фронт, и пойдет в его сторону.
Чтобы идти, надо было встать. Михаил попытался подняться. Ноги, все тело скрутила боль. При мысли о том, что, чудом оставшись жить после такой охоты, погибнет здесь, в морозном, продуваемом ветром поле, от холода или от потери крови и никто не узнает о его судьбе, сердце охватил страх. Это заставило его подняться. Он встал на четвереньки. В унтах булькала кровь, ноги жгло, словно к ним прикладывали раскаленное железо. Михаил лег на снег, отдохнул, но никак не мог вспомнить, спал он или только лежал, набираясь сил. Решил ползти, подтягиваясь на руках. Первое движение и… адская боль в раненом плече. Все же он прополз несколько метров, но силы иссякли быстро. Сзади вместо ног, все сильнее чувствовал он, волочилось что-то доставляющее боль, но чужое, непослушное.
В третий раз капитан очнулся от того, что кто-то тряс его за плечи. Он узнал склонившегося к нему человека — своего воздушного стрелка Долгова.
— Нашел, — радостно говорил младший сержант, — нашел! Приземлился я и двинул в сторону, куда «ил» на вынужденную пошел. Самолет разыскал, а неподалеку от него вас! Изрядно от места боя проскочили, товарищ командир. Ранены сильно, вижу.
Долгов поднял Вологдина на руки и, наклонившись, медленно двинулся вперед, стараясь оставлять Полярную звезду слева от себя. К счастью, нести Вологдина одному воздушному стрелку пришлось недолго. Встретились наши разведчики, проводившие поиск за линией фронта.
— Кто вы? — спросил один.
— Летчики. Тяжело ранили командира. Помощь нужна.
— В Новгороде Великом, что стоит по-над рекой Волховом, жил да был кузнец с тремя справными сыновьями. Железо да медь ковали они смекалисто руками своими золотыми. Делали все на радость-удачу людям. Одна лихая беда мастеров заедала: боярин-займодавец за железо и медь для кузни невиданные проценты брал. Сколько ни колотились отец с сыновьями, не уменьшались боярину долги. Грозил боярин в долговую яму кузнецов засадить, заставлял цепи и кандалы для народа делать. Темной ночью, собрав свой скарб, ушла семья из города да и пропала, словно в Волхов-реку сгинула…
Капитан Вологдин открыл глаза и при свете коптилки увидел средних лет женщину в накинутом на пальто белом больничном халате. Она сидела на стуле у соседней кровати, на которой виднелась черноволосая голова и белые, перевязанные бинтами руки поверх одеяла. «Значит, я в госпитале, в Новгороде, — решил Михаил, осматривая палату. — Об этом городе женщина говорит. А как я сюда попал?» Вспомнилась фашистская охота за ним на заснеженном поле, стрельба, Долгов с незнакомым лейтенантом; затем в памяти наступил какой-то провал. Из глубины сознания выплыли услышанные где-то, наверное в операционной, слова: «Много крови потерял капитан. Есть подозрение на гангрену. Придется, видимо, вывозить в тыл для серьезного лечения».
Ступней своих он не чувствовал. «Неужели ампутировали?» — ужаснулся Михаил и слабым голосом позвал женщину:
— Подойдите ко мне!
— Чего тебе, соколик? — подойдя, спросила она.
— Скажите, ноги мне отрезали?
