— Несколько дней назад я видел, как имперские эскадроны выезжали из города, — заметил стигиец. — Они направились к границе, атакованной язычниками-пиктами — благодаря крепкому пойлу, тайно провозимому мной через границу, чтобы взбудоражить умы дикарей. Огромное богатство Диона сделало это возможным. А Волмана позволил избавиться от остальных имперских войск, остававшихся в городе. Через его княжеских родственников в Немедии было легко убедить короля Нуму о приглашении графа Троцеро из Пуатена, сенешаля Аквилонии; и, конечно, дабы оказать ему почести, сопровождать вельможу направят императорский эскорт, а также его собственные войска и Просперо, правую руку короля Конана. Таким образом, в городе остаётся только личная охрана короля, не считая Чёрного легиона. С помощью Громеля я подкупил расточительного офицера этой охраны, чтобы он в полночь отвёл своих людей от королевских дверей.
Затем с шестнадцатью моими отчаянными разбойниками по потайному туннелю мы проникнем во дворец. После того, как дело будет сделано, даже если народ не проявит радости приветствуя нас, чтобы удержать город и корону Чёрного легиона Громеля будет достаточно.
— А Дион надеется, что корона достанется ему?
— Да. Толстый дуралей убеждён в этом из-за того, что в нём течёт королевская кровь. Конан совершил грубую ошибку, оставляя в живых людей, всё ещё могущих похвастаться своим происхождением и родством с прежней династией, у которой варвар вырвал корону Аквилонии.
— Волман хочет вновь обрести королевскую благосклонность, какой он обладал при старом режиме, чтобы вернуть своим обнищавшим поместьям былое величие. Громел ненавидит Паллантидиса, командующего Чёрными Драконами, и жаждет командовать всей армией со всем упрямством боссонца. Ринальдо единственный из нас, не имеющий личных амбиций. Он видит в Конане жестокого варвара с окровавленными руками, пришедшего с севера, чтобы разграбить и растоптать цивилизованную страну. Менестрель идеализирует короля, которого Конан убил, чтобы заполучить корону, памятуя лишь о том, что прежний монарх иногда покровительствовал искусству, и забывая о пороках его правления, и он заставляет людей позабыть об этом. Они уже открыто поют «Плач по королю», в котором Ринальдо восхваляет святость злодея и называет Конана «жестокосердным немытым дикарём из чёрной бездны». Конан смеётся, но народ огрызается.
— Почему он ненавидит Конана?
— Поэты всегда ненавидят власть имущих. Для них совершенство всегда за последним поворотом или за следующим. Они убегают от настоящего в мечтах о прошлом и будущем. Ринальдо — пылающий факел идеализма, стремящийся, как он думает, свергнуть тирана и освободить народ. Что касается меня, то несколько месяцев назад я начисто утратил все амбиции и мысленно надеялся только на то, чтобы всю оставшуюся жизнь совершать успешные налёты и грабежи караванов; теперь во мне просыпаются старые мечты. Конан умрёт, Дион взойдёт на трон. И тогда он тоже умрёт. Один за другим все, кто выступит против меня, умрут — от огня, или стали, или от тех смертоносных вин, которые ты так хорошо умеешь варить. Аскаланте, король Аквилонии! Как тебе это нравится?
Стигиец пожал широкими плечами и признал с нескрываемой горечью:
— Было время, когда у меня тоже были свои амбиции, по сравнению с которыми твои кажутся безвкусными и детскими. До чего же я докатился! Мои старые приятели и соперники вытаращили бы глаза, если бы увидели, что Тот Амон, владыка Кольца, служит рабом у чужеземца, к тому же преступника, и помогает мелочным амбициям баронов и королей!
— Ты уповал на магию и лицедейство, — небрежно парировал Аскаланте. — Я доверяю своему разуму и мечу.
— Разум и мечи — всё равно что соломинки против мудрости Тьмы! — прорычал стигиец, и в его тёмных глазах заплясали угрожающие огоньки и тени. — Не утрать я
— Тем не менее, — нетерпеливо оборвал разбойник, — на твоей спине отметины от моего кнута и, вероятно, это продолжится далее.
— Не будь так уверен! — дьявольская ненависть стигийца на мгновение вспыхнула красным в его глазах. — Однажды, каким-то образом, я снова найду Кольцо, и когда это сделаю, клянусь змеиными клыками Сета, ты заплатишь…
Вспыльчивый аквилонец вскочил и сильно наотмашь врезал слуге по губам. Тот отшатнулся, из его губ потекла кровь.
— Ты слишком осмелел, псина! — прорычал разбойник. — Поостерегись, я все ещё твой хозяин, знаю твою жуткую тайну. Поднимись на крыши домов и крикни, что Аскаланте в городе строит козни против короля — если посмеешь.
— Я не осмелюсь, — пробормотал стигиец, утирая кровь с губ.
— Нет, ты не посмеешь, — мрачно усмехнулся Аскаланте. — Ибо, если я погибну из-за твоей хитрости или предательства, жрец-отшельник в южной пустыне узнает об этом и сломает печать на рукописи, которую я оставил у него в руках. И после прочтения в Стигию пронесётся шёпоток, и к полуночи с Юга подует ветер. И где же ты спрячешь свою голову, Тот Амон?
Раб вздрогнул, и его смуглое лицо стало пепельным.