Роберт Р
Когда я был маленьким, я видел, как человек рушил дом кувалдой. Собственно, даже не дом — скорее следовало бы назвать его хижиной. Я живо помню тот день и соседских ребят, собравшихся во дворе моего друга Джо посмотреть, как его отец будет сносить старую хижину, стоявшую на краю участка. Какой восьмилетний мальчишка отказался бы это увидеть?
Когда я пришел, мистер Лилл уже оценивал размеры предстоящей работы, взвалив на широкое плечо большую кувалду. Сооружение клонилось в его сторону, словно бросая вызов. Возможно, он почувствовал насмешку, поскольку тут же ринулся в бой, превратившись в орудие уничтожения. Размахивая руками, словно мельница, он наносил сокрушительные удары, стремясь нанести максимальный ущерб шатающемуся под ними противнику. Облака пыли и треск ломающихся досок создавали иллюзию фантастической битвы. Меня полностью захватило это зрелище, и сейчас я думаю о том, кто еще из тех мальчишек невольно скрежетал зубами и сжимал кулаки вместе со мной.
Когда последний столб рухнул на груду обломков, мистер Лилл вскарабкался на ее вершину, оперся на кувалду и мрачно окинул взглядом дело своих рук.
Оглядываясь назад, могу сказать, что это был великолепный момент, настоящее воплощение Джона Генри, Геркулеса и Самсона. У нас у всех бывал подобный опыт в той или иной форме, и воспоминания эти лучше всего описать как «героический реализм» (термин придуман критиком Луи Менаном). Не считая фантастических элементов, именно эта черта главным образом интересует меня в моей работе с произведениями о Конане — чувство настоящей опасности, романтика и интрига, основанные на осязаемой реальности.
Будучи подростком, через несколько лет после того, как обрушилась хижина, я наткнулся на книгу в мягкой обложке. На ней был изображен человек, который стоял, опираясь на меч, над грудой из тел побежденных противников. И картинка эта напомнила мне нечто знакомое, таившееся в глубинах памяти.
Я вспомнил тот день, и меня охватило неподдельное волнение. Такова порой бывает сила изображений.
Книгой этой, естественно, был «Конан-завоеватель» Роберта И. Говарда, а автором обложки был Фрэнк Фразетта. Так я познакомился с варваром, которого придумал Говард.
С тех пор прошло много лет, и приключения Конана изображались многими талантливыми художниками. Меня вполне удовлетворяла возможность восхищаться их работой со стороны, но шанс поучаствовать лично предоставился сам собой, после того как я проиллюстрировал похождения двух других великих героев Роберта Говарда — Соломона Кейна и Брана Мак Морна. Разве я мог отказаться?
Для меня было немалой честью изображать этих персонажей, и теперь я присоединяюсь к сонму выдающихся иллюстраторов, пытавшихся показать Конана. Сколько бы художников ни добавляли что-то свое к мифу о Конане в книгax, комиксах и фильмах, именно сами оригинальные рассказы и убедительные образы, которые они вызывают в воображении, в конечном счете приводят в трепет читателя. И это можно считать вполне достойной данью писательским способностям Говарда.
«Для меня не существует более интересной литературной работы, чем переписывание истории под маской фантазии»,— писал Роберт И. Говард своему другу Г. П. Лавкрафту. И слова эти в определенной степени объясняют особый интерес, присутствующий в его рассказах о неукротимом Конане из Киммерии, ибо именно в них мы наблюдаем историю в виде живого и драматичного повествования.
Что? Конан — история? Да ведь это же фантастика, разве не так? Весь этот мир, известный как «Хайборийская эра»,— всего лишь плод воображения Говарда, верно? Что ж, и да и нет. Конечно, это уникальное литературное творение Говарда — но в него он вложил всю свою любовь к истории, мифологии и романтизму.
Роберт Говард был в высшей степени одаренным, но подчеркнуто коммерческим писателем. Сочинение всевозможных историй, судя по всему, являлось для него чем-то вполне естественным; друзья его детства свидетельствуют, что он руководил их играми еще в десятилетнем возрасте, а друзья его отрочества говорят, что он был прекрасным рассказчиком, способным зачаровать слушателя. Конечно, свидетельства этому мы находим и в его творчестве. И хотя сам он отрицал наличие каких-либо особых художественных мотивов, в его лучших работах присутствует подлинное мастерство. Как отмечал Лавкрафт, «он был выше любой конъюнктуры, которую он мог бы принять как руководство к действию».
