— Да шо ты, Гуро?.. Золотой, говоришь? Да как он, цуцик, смел без меня!.. Ну, погоди, элемент! Я до тебя доберусь, — заключил он, багровея… — Где он?.. В штабе? Хорошо, я сейчас.
— Мне покуда можно идти? — спросил Гуро.
— Иди.
Гуро, чуть сутулясь, вышел из балагана.
— Чего он, братишка? — спросил Щусь.
— Да там одну штуку ограбили. — Левка Задов поморщился. — А я было только себе ее приглядел.
Он подмигнул маникюрше и, ступая вразвалку, направился к выходу.
Одноглазый парень, который наблюдал всю эту картину, отскочил от двери и, скрывшись в толпе, пошел вдоль балагана. Навстречу ему с музыкой и пьяными криками медленно подвигалось шумное шествие. Впереди всех, высоко вскидывая ноги, отплясывали чертовского гопака два голых до пояса человека. Один из них, с белыми шрамами на искромсанном шашкой лице, был в цветных женских чулках с голубыми подвязками и шелковых трусиках; на другом, чубатом, белели пышные, как морская пена, кружевные панталоны, из которых выставлялись его черные волосатые ноги. Пляшущим подыгрывали гармошка и бубен. Позади со смехом и криком валил кучей народ.
— Швыдче! Швыдче! — кричал идущий рядом старый махновец. — А ну, а ну, хлопцы!.. Вот так гарно! — Видимо, очень довольный, он хохотал и, приседая, хлопал себя по коленкам. — А ну, гуляй за мои! — распалясь, крикнул он, вынимая из кармана и бросая под ноги пляшущим два золотых.
Одноглазый парень, улучив момент, быстро схватил откатившуюся в сторону монету и сунул ее за щеку. Но его движение не ускользнуло от пляшущих. Они с криками бросились на него.
— Ты шо, сука, паразит, зачем гроши узял?
— Не брал я!
— Не брал? — Послышался хрясткий удар. Чубатый, в панталонах, сидел верхом на одноглазом и, засунув черные пальцы ему в рот, отдирал щеку. Другой, зверски выкатив глаза, тузил его кулакамш Острый крик прорвал воздух.
— Бьют!..
— Где, кого бьют?
— Афоньку Кривого!
— Стой! Не бей, он мне кум!
Несколько человек бросились в общую свалку. Вокруг слышались хриплая ругань, шумное дыхание. Над кучей тел взлетела рука с гранатой. Смотревшие на драку шарахнулись в стороны.
Грохот пулеметной стрельбы, раздавшийся в эту минуту на противоположной стороне площади, почти не произвел никакого эффекта. В «армии» Махно это было обычным явлением. Стреляли по любому случаю: и в знак сбора, и для выражения восторженных чувств, и просто так — по пьяному делу. Стрелял тот, кто-только хотел. Однако некоторые все же подняли головы и посмотрели по сторонам с таким видом, словно хотели спросить: кого, мол зовут? В глубине площади стоял на тачанке большой толстый человек с непомерно маленькой головой и, размахивая длинными руками, что-то кричал.
— Братишки! — позвал старый махновец. — Жаба народ кличе. Треба идти.
Толпа повалила к тачанке. Вместе со всеми как ни в чем не бывало зашагал Афонька Кривой.
Несколько сот человек окружили тачанку. Все смотрели на Левку, ждали, что-то од скажет.
— Братишки! — крикнул Левка Задов. — Мой помощник Кобчик сегодня ночью произвел самочинный обыск и взял вот эту штуку.
Толпа ахнула. Махновцы жадными глазами смотрели то на Левку, который, высоко подняв руку, держал наманикюренными пальцами золотой портсигар, то на стоявшего у тачанки тщедушного человека с бледным лицом, которому маленький нос с горбинкой действительно придавал сходство с кобчиком.
— Шо ему за это полагается, элементу? — спросил Левка зловеще.
Площадь молчала.
— Шлепнуть его! — спокойно сказал Афонька Кривой.
— Не надо!
— Пустить!
— Расстрелять! — на разные голоса закричали в толпе.
Левка Задов махнул рукой в знак того, что решение принято, сунул портсигар в карман и с довольным видом полез с тачанки.
— Ну, пошли, милый! — ласково сказал он, подходя к Кобчику и легонько выталкивая его из толпы.
Кобчик прянул в сторону, бормотнул что-то, хватаясь за тачанку.
— Ты шо, милый, боишься? Не бойся, миляга, больно не будет. Я тебя по старой дружбе так шлепну, шо и маму сказать не успеешь. Чистое дело, — успокаивал Левка.
Кобчик затрясся всем телом и, уцепившись за тачанку, залился отчаянным криком.
Левка нахмурился. Его мощная челюсть угрожающе выставилась.
— Ну, хватит! — резко сказал он. — Пошли, цуцик! Не будем волынить.
Схватив упиравшегося Кобчика за шиворот, он оторвал его от тачанки и поволок из толпы.
Спустя некоторое время у крайних хат хлопнул выстрел.
— Ишь, сволочи, не поделили! — сказал Афонька, посмеиваясь.
— Да уж Жаба… это такой… — говорили махновцы. — Своего не упустит… Вот и заимел портсигар.
Толпа расходилась. Внезапно в глубине выходившей на площадь улицы произошло движение. По улице с грохотом мчались тачанки.
— Батько! Батько приехал! — завыла толпа, бросаясь навстречу Махно.
