— Ура! — закричал Митька, вскочив и приплясывая. — Вот, братцы, как! За нас весь мировой трудящийся класс!
— Ну держись теперь, Антанта! — сказал Харламов.
— Товарищ командир, как это называется? Слово такое чудное? — спросил Митька.
— Какое слово?
— Ну, чтоб выразить, что все трудящиеся с нами.
— Солидарность?
— Во-во, солидарность! Я на митинге это слово слыхал, но вначале не понял, что оно обозначает, — говорил Митька, в то время как Кузьмич, достав записную книжку, что-то записывал. Он любил «умные» словечки, но часто употреблял их не к месту.
— Кого-то ведут, — сказал Харламов, глядя на открытые ворота: оттуда двое красноармейцев вели под руки товарища с залитым кровью лицом. — Да это Гришин, — узнал он бойца, — что с ним?
— Товарищ доктор, принимай раненого, — сказал красноармеец в буденовке. — Хотели вот к врачу вести, да далеко.
— А что, разве я хуже врача понимаю? — недовольно буркнул Кузьмич, раскрывая медицинскую сумку и доставая из нее йод и бинт. — А ну, показывай, что у тебя, — сказал он Гришину, который опустился подле него. — Это кто же тебя так? — спросил он, увидев рваную рану над глазом.
— Конь.
— Так… Ударил, значит. Ну, это для меня плевое дело. Факт!.. И между прочим, у тебя пустяки…
— Как сказать, товарищ доктор. Пустяки! Немного повыше — и голову бы оторвал, — сказал боец в буденовке.
— Ну и что ж! Починили бы и голову, — заговорил Кузьмич, обильно смазывая рану йодом. — Ничего это нам особенного не представляет… Не крутись, сиди спокойно. В лучшем виде приставили бы. Да что говорить, в германскую войну одному командиру полка голову оторвало — я пришивал. Так он потом бригадой командовал.
Вихров усмехнулся. Митька фыркнул в кулак.
— Нет, уж это, товарищ доктор, я извиняюсь, — сказал Харламов.
— А что? Да нет, я и не говорю, что ее навовсе оторвало, — чувствуя, что перехватил, поправился Кузьмич. — На главной жиле держалась. Вот я, значит, ее и того…
— Пришили?
— Факт.
— Да, бывает…
Во двор вбежал Крутуха.
— Товарищ командир, — сказал он, приметив Вихрова, — вас до комзска. Срочно требуют.
— А что там, не знаешь? — спросил Вихров, берясь за сапоги.
— Какие-сь бумаги со штабу прислали.
Вихров быстро оделся и вместе с Крутухой вышел на улицу.
Когда Вихров вошел в небольшой обсаженный тополями двор, куда привел его Крутуха, Иван Ильич, Леонов и йльвачев лежали на бурке в тени кустов цветущей сирени и тихо беседовали.
Солнечные лучи, пробиваясь сквозь листья, мелким золотистым узором рассыпались по затененной деревьями и кустами траве. Остальная часть двора была залита ярким светом, и только под поветью, где лениво жевали сено Мишка и рыженький конек Крутухи, стояла прохлада.
В глубине двора, у колодца с журавлем, дымил ведерный самовар с надетой на него железной трубой.
Услышав шаги, Иван Ильич поднял голову и увидел Вихрова.
— Проходи. Садись, — он показал на вкопанную в землю скамейку у круглого садового стола. — Мы сейчас кончим…
Вихров присел на скамейку и стал смотреть на Крутуху, который, сняв сапог, раздувал голенищем самовар. Вихров уже имел случай убедиться в том, что командир эскадрона любил попить чайку и возил в тачанке собственный самовар, которым Крутуха очень гордился, так как самовар был один на весь полк и даже сам Поткин в свободную минуту заходил к ним посидеть за стаканчиком чаю.
— Вихров! — позвал Ладыгин. — Иди садись ближе… Ну, рассказывай, как во взводе дела? — спросил он, когда Вихров присел подле него.
— Все как будто в порядке, Иван Ильич. Только вот Лопатину нехорошее письмо из дому прислали.
— Что такое?
— В семье у него неладно. Надо будет написать местным властям… Я напишу.
— Ты ему обещал?
— Что?
— Письмо написать,
— Обещал.
— Добре. Только смотри сделай. Мой дед говаривал так: «Лучше сделать не обещав, чем, обещав, не сделать». А я бы добавил: никогда не обещай, если не уверен, что исполнишь.
— Да у меня пока случая не было, — сказал, краснея; Вихров.
— А я ничего не говорю. Только предупреждаю.
— А что ему пишут? — спросил Ильвачев.
— Брат пишет маленький. Да вот я покажу. — Вихров достал из кармана письмо и подал его Ильвачеву.
— Очки, — сказал Ильвачев, — где мои очки?.. А, черт, вот они.
Поискав в карманах, он вытащил за оглобельку очки и надел их на свой острый нос.
— А ведь действительно безобразие во всех отношениях, — сказал он, прочитав письмо и возвращая его Вихрову. — Мальчишка сидит голодный, отец и мать убиты. Иван Ильич, — он повернулся к Ладыгину, — а мы ничем не сможем помочь?
Ладыгин в раздумье пожал плечами.
— Прямо ума не приложу, — сказал он, помолчав. — Разве что денег собрать? Да нет, на них сейчас ничего не купишь.
— А помочь надо. Лопатин — боец очень хороший, — заметил Леонов.
— Замечательный боец, — подхватил Вихров. — Его надо на курсы послать. И, главное, учиться хочет… Выпросил, понимаете, у меня строевой устав и почти весь переписал в тетрадку.
— Войну кончим — пошлем обязательно, — согласился Ладыгин. — А сейчас надо подумать, что мы сможем сделать для него в наших условиях.
— Тогда вот что: я поговорю с Ушаковым, — предложил Ильвачев.
