Затаив дыхание Петька наблюдал за побоищем. Он видел всего в нескольких шагах от себя всадника без шапки, с большим носом и целой копной светлых волос, который, сидя на такой же большой, как и он сам, вороной лошади, рубил наотмашь встречных и поперечных и добирался до Довженко. Но тот вовремя заметил его и стал поворачивать серого в яблоках жеребца, прорубая себе дорогу из свалки, и, сбив с седла бросившегося на него молодого вихрастого парня в рыжей кубанке, наверное ушел бы, если б не чубатый казак с приколотым на груди алым бантом. Чубатый казак поднял на дыбы золотисто-рыжую лошадь и повел ее прямо на Довженко, заставив его придержать жеребца. Этим и воспользовался всадник с большим носом, обрушив на Довженко страшный удар. «Поделом тебе, гад! — подумал Петька. — Не будешь больше девок калечить!» Видел он и молоденького всадника в черной черкеске, который, придерживая в полусогнутой руке пистолет и ловко управляя игреневой лошадью, поспевал всюду, где только падали раненые буденновцы или слышались крики о помощи.
Махновцы кучами и поодиночке вырывались из свалки, бросались в переулки, ища спасения в бегстве.
«Эй, эй! Гляди! Сзади!» — чуть было не крикнул Петька, но только отчаянно взмахнул руками, увидя, как в тыл буденновской бригаде, поднимая кучу тяжелой пыли, скакал пулеметный полк — около сотни тачанок. Командовал полком тучный Петриченко — бывший петлюровский прапорщик, пропитая башка, алкоголик, но смелый до отчаянности человек с круглым, как луна, рыхлым лицом, славящийся одним и тем же дерзким маневром: ворваться переодетым под видом своего в чужие ряды и косить их из пулеметов в упор. Петриченко важно, как турецкий святой, сидел, подбоченясь, в передней тачанке, и Петька пожалел, что с ним нет карабина, — очень уж ему хотелось пальнуть в Петриченко.
Но и буденновцы не дремали. Не успел пулеметный полк махновцев развернуться, как, вывернувшись из-за холмов, вихрем подскакала конная батарея, сноровисто снялась с передков и грохнула картечью из всех своих четырех пушек по пулеметным тачанкам. Ездовые повернули и, сметая все на пути, шарахнулись из села. Но тут навстречу им выходили из степи полки 4-й дивизии… Петька видел, как, поблескивая в пыли, часто поднимались и опускались клинки.
— Бей! Бей! Руби! — поощрял Петька, в азарте размахивая руками и притопывая ногами.
Потом он увидел, как на высокий холм правее села выехали шагом два всадника. Один из них, тонкий, в черкеске, с пышными усами, плотно сидел на рослом буланом коне; под другим, в фуражке, была большая рыжая лошадь в белых чулках. Она высоко вскидывала ногу и била землю копытом. Позади них казак в черной кубанке держал прикрепленный на пике кумачовый значок.
Бойцы проходивших у подножия холма эскадронов бросали вверх шапки, размахивали шашками и на разные голоса что-то кричали…
— Ой, Митя, милый, как я за тебя напугалась! Гляжу — упал! Ну, думаю, убили, — говорила Маринка, сидя на корточках подле лежавшего Митьки Лопатина и осматривая рану на его голове.
Митька поморщился.
— Не таковский, чтоб убили. Это он меня конем шибко ушиб. Ишь здоровенный! Было б мне иззади на него наскочить… А теперь ушел. Видать, какой-то начальник.
— Да нет, не ушел он! Дерпа напополам его разрубил. И шашку сломал об него. — Маринка достала из сумки вату и, с радостью отмечая, что кость не задета, стала обтирать кровь вокруг раны. — Больно? — тревожно спросила она, услыша, что Митька закряхтел.
— Нет, ничего.
— А плачешь зачем?
— В глаз что-то попало.
— Постой, я тебя к кустикам переведу. Здесь солнце печет. А ну, берись за меня.
Митька, стиснув зубы, поднялся и, крепко держась за девушку, заковылял в тень кустов подле дороги.
— Ну вот, в холодке ладней будет, — деловито говорила Маринка, помогая Митьке прилечь. — Сейчас мы тебя перевяжем, а потом на линейку — ив госпиталь.
— Как бы не так! — сказал Митька сердито, перекатывая круглые глаза на нее. — Никуда я с полка не пойду. Да у меня уж затмение прошло. — Он приподнялся на локтях и присел. — Гляди, горит что-то.
Маринка оглянулась.
На окраине села, откуда доносился редкий перестук пулеметов, поднимался над тополями столб черного дыма.
— Так, говоришь, напугалась? — помолчав, спросил Митька.
Маринка быстро повернулась, и он увидел на милом ему лице девушки выражение жалости.
— А как же! — блеснув повлажневшими глазами, сказала она. — Конечно, напугалась.
— Земляки? — спросил он с тонкой насмешкой.
— Ах ты, землячок мой ненаглядненький! — Она нагнулась и поцеловала его в смуглую щеку.
В эту минуту кусты раздвинулись, и выставилась Петькина голова с бегающими, вороватыми глазами.
— Братишки! — окликнул он.
— Чего тебе? — вся вспыхнув, сердито спросила Маринка.
— Чудно! Солдат солдата целует.
— А тебе какое дело?
— Извиняюсь, это мне, конечно, ни к чему. Где бы мне вашего командира повидать? — допытывался Петька.
— А ты кто такой? — Митька грозно взглянул на него.
— Я? Местный житель. Мирный человек.
— А на что тебе командир?
— Важное дело.
— Ищи его там, — Маринка показала в сторону пожара. — Спросишь товарища Ладыгина. Ясно?
