— Ну, тогда ты, — Махно ткнул пальцем в носатого верзилу в шапке со шлыком. — Добеги до Волина, он стоит у попа, передай: Буденный идет!
Все опрометью кинулись прочь. В комнате, кроме Махно, остались Левка и Щусь.
— Левка, собирай чемоданы, — распорядился Махно — А ты, — крикнул он Щусю, — со мной!
Он схватил со стенки бинокль и поспешно вышел на улицу.
С колокольни открывался вид на волнистую степь. Вдали, на линии синевшего горизонта, в туманной дымке сверкали золотые купола Павлограда. Чуть ближе блестела река, пропадавшая среди зеленых холмов.
В пустынной степи не было заметно никакого движения.
— Ну и где ж твой Буденный? — зло спросил Махно, опуская бинокль и повертываясь к Щусю серым после бессонной ночи лицом. — Эх вы, помощнички!
— Да здесь они, Нестор Иванович! Гнались — было полу у шинеля оторвали. Еле ушел.
— Ладно, потом будешь оправдываться. Рассказывай, как было дело.
— Все как есть говорить?
— Давай не тяни.
— Так вот, Нестор Иванович… Как, значит, поехали мы и встретились за Павлоградом с разъездом буденновской армии. Они на нас в шашки, а мы шумим: делегация, мол. Все же нескольких у нас порубали. Потом приводят нас до начдива. Осанистый, ростом большой. Фамилия ему Тимошенко… Ну, значит, я честь по чести все ему объяснил: так, мол, и так, батько Махно мир предлагает. Чтобы, значит, буденновцы наших не трогали, и мы тоже с ними драться не будем.
А Тимошенко брови насупил и говорит: «Мы — Конная армия, бойцы революции, и не будем с вами, бандитами, цацкаться. Мы, — говорит, — с польскими панами смертным боем биться идем, а вы нам нож в спину вонзаете». Рассердился, нет спасу! «Если, — говорит, — ваш батько немедленно оружие положит, тогда мы посмотрим — может, кого из ваших и возьмем, чтоб в боях вину свою искупили». Ну, я тут тоже начал серчать. «Батько наш, — говорю, — не разбойник, а командующий армией и сможет за себя постоять…»
— Ну-ну?
— Нехорошие слова, Нестор Иванович, боюсь говорить.
— Говори!
Щусь бросил косой взгляд на Махно и продолжал:
— «Передай, — говорит, — вашему батьке, что если он не положит оружие и не явится лично с повинной, то я его, рассукинова сына, поймаю и за это самое место повешу». Тут, значит, я не стерпел и схватился за шашку. Потом сиганул на коня и насилу ушел. Остальных порубили…
— Как? Что? Повесит?! — Махно задохнулся и скрипнул зубами. На его впалых щеках загорелись красные пятна. — Повесит?! Нет! Сам всех перевешаю. — Оп постучал по узкой груди кулаком. — Я еще покажу им, кто такой Махно!
— Батько! — тревожно окликнул Щусь. — Батько, смотри!
Но Махно уже сам что-то увидел. Заслонясь ладонью от ярко светившего солнца, он смотрел вдаль, туда, где заметил движение. И точно, на вершине кургана появился конный разъезд. От него отделились два всадника и поскакали по балке.
На горизонте клубилась золотистая пыль. Вначале она показалась в стороне Павлограда. Потом, поднимаясь сплошной высокой стеной, пыль затянула весь горизонт и вскоре, казалось, охватила полнеба.
Стаи птиц с тревожным криком поднимались над степью и, трепеща крыльями, летели на запад.
Набежавший со степи ветерок донес едва слышный гул.
Гул приближался, и вместе с ним с далеких холмов в густых облаках тяжело клубившейся пыли, в которой, как искры, что-то сверкало, в степь выходила огромная конная масса. Она шла сплошными колоннами. Медленно извиваясь между холмами, колонны, как исполинские щупальца, подвигались все ближе, ползли в бескрайнем просторе степи. Знамена и значки величаво вились над рядами. Давно, со времен Сечи, со времен вольницы запорожской, не видела степь такого движения. Тогда по этим местам, возвращаясь из турецких походов, так же вот шли по степи с бунчуками курени Наливайко, Остраницы и Тараса Трясило.
Это было очень давно, а теперь мощной лавиной шла на запад Первая Конная армия.
Все ближе к селу подходили головные полки. Уже простым глазом были видны отдельные всадники с обветренными, суровыми лицами, орудия, зарядные ящики и часто переступавшие четверки пулеметных тачанок. Солнечные лучи огненными языками вспыхивали на блестящих наконечниках знамен и значков, отсвечивали на серебряных трубах полковых трубачей и, угасая в пыли, вновь зажигались на струящихся в воздухе флажках и знаменах…
Махно во все глаза смотрел на буденновцев. Он видел их впервые. Смертельная бледность покрывала его желтое, в морщинах лицо.
Щусю пришлось дважды окликнуть его.
— Батько, Нестор Иванович! Не пора ли нам сматываться?
Махно вздрогнул, словно только теперь услышал, что неподалеку, внизу, часто щелкают выстрелы. Он рывком повернулся и, прыгая через ступеньки, стал быстро спускаться по лестнице.
У паперти рослый ездовой, цыган, с трудом сдерживал тройку лихих лошадей. Махно прыгнул в тачанку. Щусь вскочил вслед за ним, ездовой гикнул, и тройка понеслась по широкой сельской улице.
Навстречу, крича и махая рукой, скакал Афонька Кривой.
— Обошли!… Берите, батько, левее, проулком! — на скаку крикнул он и умчался.
