Теперь, когда Буденный знал, что Шкуро занял Воронеж и ждет туда Мамонтова, он мог действовать с открытыми глазами. Против двенадцати полков его корпуса стягивалось двадцать два вражеских полка.
В это время Мамонтов, не подозревая, что его ждет уготовленный Шкуро для Буденного ураганный огонь батареи, быстрым маршем подвигался к Воронежу.
— Если мне не изменяет зрение, то Мамонтов лупит Шкуро, — сказал Дундич, опуская бинокль.
— А может, наоборот? — предположил Дерпа.
— От перестановки слагаемых сумма не изменяется, — заметил Дундич, вновь поднимая бинокль к глазам. — Однако там дело принимает серьезный оборот. — Он посвистел. — Смотри-ка, что делается!
Перед ними — они лежали на заросшем бурьяном кургане — как на ладони раскрывалась живописная панорама Воронежа. Желтые купы деревьев, ровные ряды уходивших в глубину улиц и высокая белая колокольня с горевшим, как факел, крестом картинно вырисовывались на багровом фоне заката. Тяжелый грохот раскатывался в темнеющем небе. Тут и там возникали белые клубочки шрапнелей. В степи, перед городом, тоже происходило движение. Правее того места, где лежали они, перебегали, нагнувшись, фигурки людей казавшиеся издалека крошечными. Позади них, в стороне Усмани, шевелилась за холмами какая-то темная масса. Оттуда вперебой стрекотали пулеметы и выходили ровные, как на ученье, длинные цепи солдат. Среди них взлетали черные вихри рвавшихся снарядов. Левее, у самой окраины города, где поднимался высокий столб пыли и откуда доносился многоголосый сливающийся крик, кружился всадник, размахивая шашкой.
— Вот бы этого снять, — сказал Дерпа.
— Не достанет. Здесь больше трех верст… Ты знаешь, мне пришла одна мысль.
— Ну?
— Они сейчас встретятся, как следует изругают друг друга и, соединившись, войдут в город. Вот я и думаю: что, если мы под шумок войдем вместе с ними и, пользуясь темнотой, устроим им панику?
— Вот это дело! — поддержал Дерпа. — Но ведь нас только шесть человек…
— Ну и что же? Для такого дела чем меньше, тем лучше. Слушай… — Дундич подвинулся к старшине и, изредка поглядывая в степь, стал объяснять задуманный им план…
Полки корпуса Мамонтова входили в Воронеж. Конский топот, остервенелые крики ездовых и железное громыханье артиллерийских запряжек будоражили погруженные во мрак пустынные улицы.
Солдаты, удрученные сознанием неожиданно пережитого позора, вяло переговаривались, вполголоса ругали начальство и угрюмо посматривали на редко освещенные окна.
Долговязый хорунжий Табунщиков стоял на перекрестке у городского театра и, сердито покрикивая, распоряжался движением.
— Какого полка? Эй, фигура, кому говорю? — хриплым голосом спрашивал он, стараясь рассмотреть при свете месяца проходившую часть.
— Семьдесят шестого непобедимого, — грубо сказал из рядов чей-то голос.
— Как отвечаешь, мерзавец?! — крикнул Табунщиков. — Смотри! Я до тебя доберусь!
— Найди попробуй, ваше благородие, — буркнул под нос казак. — Покричал бы в степи, когда свои своих били.
К Табунщикову подъехал усатый вахмистр бравого вида. Щуря глаза на блестящие полоски погон, он спросил вежливо:
— Господин хорунжий, а двенадцатому полку куда прикажете становиться?
— Двенадцатому? Третья улица направо. Спросишь Жандармскую. Там, на углу, ждут квартирьеры. Понятно? Езжай!
Вахмистр поблагодарил и погнал лошадь рысью по улице.
Мимо хорунжего прошла последняя сотня. Он собрался было идти, как вдруг в темноте вновь послышался конский топот.
— Эй! Какой части? — окликнул Табунщиков, увидя надвигающуюся на него группу всадников.
— Штаба корпуса, — сказал в ответ молодой, бодрый голос.
— Какого корпуса?
— Генерала Мамонтова… Поручик князь Микеладзе, — представился подъехавший офицер. Он нагнулся с седла, блеснув газырями нарядной черкески. — А вы, хорунжий, что тут поделываете?
— По долгу службы… А эти, князь, с вами? — Табунщиков показал на оставшихся поодаль четырех всадников.
— Да. То мои ординарцы, — сказал Дундич. — Скажите, как нам проехать в штаб корпуса?
— А вот за углом. Четвертый или пятый дом по правой руке. Да там увидите.
— Простите, хорунжий, но я вас где-то встречал. Вы нашего корпуса?
— Нет, генерала Шкуро.
— Ах вот как! — Дундич усмехнулся. — Ну вы, признаться, основательно всыпали нам. Да. — Он, звякнув шашкой о стремя, спешился, передал лошадь ординарцу Алеше и, вынув из кармана золотой портсигар, предложил хорунжему папиросу.
— Благодарю, князь. Не курю, — отказался Табунщиков.
На улице послышался грузный топот множества ног. Бойко отбивая шаг по мостовой, к перекрестку подходил взвод солдат.
— Кто идет? — окликнул хорунжий. — Старший, ко мне!
От строя отделился урядник, подбежал к Табунщикову и, увидев офицера, сказал:
— Так что разрешите доложить, застава, господин хорунжий.
— Куда заступаете?
— А вот на перекресток.
— Ну хорошо. Ступай. Да смотри, чтоб уши не вешали.
— Слушаю, господин хорунжий. Не извольте беспокоиться.
Урядник четко повернулся и, придерживая шашку, побежал к остановившемуся взводу.
— Не понимаю все же, хорунжий, как это вы в поле сразу нас не узнали? — спросил Дундич.
