— Побили ее. Кадеты у нас стояли, — всхлипывая и дыша открытым ртом, заговорил Алешка. — Они все до нее приставали. А потом дознались или кто доказал, что вы с батей в буденной армии. Били ее, проклятые… сапогами… Она сначала все кровью кашляла…
— Давно померла?
— Месяца два… У нас, Митька, кадеты много народу побили. Колькиного отца, учителя Ивана Платоновича и еще много других шомполами до смерти забили… Дядю Ермашова к стене гвоздями приколотили.
— За что?
— За Аленку. Ее кадеты сильничали. А он на них с вилами. А Аленка утопилась…
Митька, схватив брата за плечо, страшными глазами смотрел на него.
— Утопилась?
— Ага. В пруде… Ой, Митька, больно! Чего ты мое плечо жмешь? Пусти!
— Говори дальше, — приказал Митька, опустив руку. — За что поселок спалили?
Алеша всхлипнул; размазывая слезы по грязному лицу, начал тихо рассказывать:
— Как кадеты заладили отступать, наши шахтеры хотели по ним ударить. Оружие подоставали. Я тоже батину винтовку вырыл, им дал. Дядя Егор бомб понаделал. А кадеты дознались — кого саблями посекли, кого с винтовок. А потом, как убрались, давай с орудий по поселку палить. Весь народ поразбежался. А я с бабкой Дарьей — она теперь у нас живет — в погребе сидел… Ох и плохо было! — Алешка вздохнул с лихорадочной дрожью. — Митька, а ты чего один?.. Ну, чего молчишь? Где батя наш?
Страшным усилием Митька сдержал готовые брызнуть слезы. Он ласково посмотрел на Алешку и погладил его белокурую голову.
— Давай сядем. — Он сел на скамейку и посадил брата рядом с собой. — Батя, — сказал он, помолчав, — занятый сейчас. Он при Семене Михайловиче.
Алешка доверчиво посмотрел на брата. На его ввалившихся щеках вспыхнул румянец, мокрые глаза заблестели.
— При Буденном?
— Ага. Отлучаться ему никак не можно. Там первое дело быть всегда наготове, — авторитетно говорил Митька, а сам думал: «Матери нет… Никогда не увижу…»
— Он что, командиром? — спросил Алешка, тронув его за рукав.
— Командиром.
— И саблю носит?
— Носит.
— И эти… как их?.. У него тоже есть? — показал Алешка на шпоры.
— Шпоры?
— Ага.
— А как же!
Алешка слез со скамейки, присел и худой черной рукой позвенел колесиками репейков.
— Митька, а Митька!
— Чего?
— Возьми меня с собой, Митька… А? Верно, возьми. Я вам с батей помогать буду. Эти вот шпоры чистить буду. Гляди, какие они у тебя ржавые да грязные.
Митька нежно посмотрел на братишку и, поиграв вспухшими желваками на скулах, заговорил убедительное:
— У нас маленьких не принимают. Ты уж поживи пока с бабкой Дарьей. Я вернусь. Тогда заживем по-другому. Жизнь-то какая будет! Тогда всем будет дорога открыта. И я вот выучусь и тебя выучу… Ты у меня инженером будешь… А за мать я отомщу…
— Эва! — Алешка усмехнулся сквозь непросохшие слезы. — Что ты все врешь-то? Разве тебя, такого большого, в школу возьмут?
— Да разве я, глупенький, в вашу школу пойду? Я на командира учиться буду.
Алешка с сомнением посмотрел на брата.
— Чудно, — сказал он, усмехнувшись.
— А где бабка Дарья? — спросил Митька.
— За картошкой пошла. У нас есть нечего.
— А ну иди сюда! — спохватился Митька.
Они подошли к лошади. Митька развязал торока.
— Держи!
Он стал вынимать из переметной сумы и класть на протянутые Алешкины руки хлеб, консервы и еще какие-то свертки.
— Ой, Митька, где ж ты все это набрал? — удивился
Алешка. Глаза его заблестели. — А это чего, в банке-то?
— Какава, — важно сказал Митька.
Потом он достал новую суконную гимнастерку с иностранными гербами на пуговицах и, подавая ее брату, деловито сказал:
— А это на хлеб сменяете. Меньше двух пудов не берите. Хорошая гимнастерка. У самого Деникина взял. Ну, донесешь?
Вдали ударило несколько пушечных выстрелов.
— Кто это, Митька? — спросил Алешка с опаской.
— Наши. Беглым кроют… Ну, мне пора!
Он нагнулся, крепко поцеловал братишку и, повернув его, легонько толкнул в спину.
Когда Алешка, свалив все подарки кучей на стол, выбежал на улицу, чтобы еще раз взглянуть на брата, он увидел только быстро мелькавшие конские ноги и черные крылья развевавшейся бурки.
Вот всадник проскакал в конец улицы, свернул вправо и, широким прыжком махнув через канаву, скрылся за поворотом.
Шли упорные бои. Белые нелегко отдавали Донбасс. Вечерами вдоль горизонта разливался красный трепещущий свет. Сотрясая воздух, катился пушечный грохот. В темном небе полыхали зарницы.
Однако Конная армия, шаг за шагом выбивая противника из пределов Донбасса, шла почти не задерживаясь. Пехота — приданные стрелковые дивизии — не отставала от конницы и бронепоездов. В облаках снежной пыли в степи двигались сотни подвод. На каждой по пять-шесть человек сидели стрелки. Все это неудержимым потоком катилось на юг.
Сломив упорное сопротивление войск Деникина сперва на Северном Донце, а потом на Ростово-Новочеркасском плацдарме, Конная армия в первых числах января вышла на подступы к Ростову.
