В темноте послышался сдавленный крик, шум борьбы… Потом все смолкло. По булыжнику мостовой рассыпалась мелкая дробь конских подков. Слышно было, что скакало несколько всадников. Передний, мелькнув быстрой тенью, подъехал к закрытым ставнями окнам. Сквозь щели лился электрический свет. Всадник вплотную придвинулся к дому, привстал на стременах и заглянул в окно.
— О, чтоб вам повылазило!.. — прошептал он со злобой.
Оторвавшись от окна, он повернулся и подозвал одного из стоявших поодаль всадников.
— Скачи до начдива, — тихо сказал он, — передай — охранение сняли. Офицеры по квартирам пируют… В этом доме, — он кивнул на освещенные окна, — по всей видимости, белогвардейский штаб. Я оставлю тут маяк — двух человек. Понял? Гони!
Всадник погнал лошадь вверх по Садовой, откуда с частым стуком копыт во всю ширину улицы, обсаженной двойным рядом деревьев, надвигалась неясная в сумерках колонна конницы.
Пройдя без выстрела Нахичевань, полки 4-й дивизии в восьмом часу вечера входили в Ростов. Полки шли в напряженном и грозном молчании. Лишь слышалась иногда команда вполголоса или фырканье лошади. Мерно-переливчатое щелканье подков катилось по улице. Из-за освещенных окон доносились звуки музыки. В центре города гудели колокола.
— Видал? — шепнул Митька Лопатин Меркулову. — С колокольным звоном встречают. — Он усмехнулся.
— Праздник сегодня, рождество, — тихо ответил Меркулов.
На слабо освещенном тротуаре в глубине улицы появились две шатающиеся фигуры. Офицеры или юнкера — в темноте не разберешь, — обнявшись, пели пьяными голосами переделанную на русский лад «Санта Лючию».
хриплым басом подхватывал второй.
— Ишь ты, понапивались, — сказал гневно Митька Лопатин. Он отвернул от колонны и подъехал к пьяным, которые, остановившись у фонаря, покачиваясь и размахивая руками, втолковывали что-то друг другу.
Теперь Митька ясно различил серебряные полоски жандармских погон.
— Чего орете? — спросил он, нагибаясь с седла.
— Ты… Ты что, хам? Ошалел?! — покачнувшись, вскрикнул жандармский ротмистр. — Почему чести не отдаешь? Скотина! Болван!
— Поди, поди сюда, белая сволочь! Сейчас я тебе честь отдам! — зловеще сказал Митька Лопатин, выхватывая шашку из ножен…
— Самые собаки эти жандармы, — сказал он спустя некоторое время, пристраиваясь к Меркулову и вытирая шашку о гриву лошади. — Сколько побили нашего брата!
Голова колонны подходила к кинотеатру «Солей». На пустынных ранее тротуарах появились празднично одетые толпы народу. Мелькали цветные фуражки гвардейских офицеров, нарядные дамские шубки, шляпки с перьями, бобровые шапки, котелки. Слышались смех и французская речь.
Мальчишки-газетчики, стоя под фонарями, выкрикивали:
— Экстренное сообщение!.. Разгром красных под Генеральским Мостом! Большевики отогнаны на сто верст от Ростова!..
А конский топот все тек и тек вниз по улице. Свертывая с Садовой, полки 4-й дивизии расходились по боковым переулкам и улицам.
Одновременно части 6-й дивизии так же бесшумно вступали в город с другой стороны.
Где-то на окраине хлопнули два-три выстрела, коротко простучал пулемет.
Люди, снующие по тротуарам, не обратили никакого внимания на выстрелы. Ночная стрельба была обычной в те времена. Должно быть, в контрразведке кого-то расстреливали, а возможно, кто-нибудь выпалил в воздух по случаю рождества.
Снова прокатилась короткая пулеметная очередь. Но на этот раз пули прозвенели вдоль улицы. Последнее было несколько необычным.
— Господин офицер, слышите? В городе стреляют! — тревожно сказал человек в бобровой шубе, обращаясь к поручику, стоявшему у освещенной витрины.
— И сам не пойму, откуда стреляют, — нерешительно проговорил, поручик, оглядываясь.
На перекрестке спешивались какие-то всадники. Поручик, придерживая шашку, направился к ним.
— Какого полка? — спросил он, подходя.
— Первого кубанского, — сказал в ответ голос.
— Кубанского? Как вы сюда попали? Где ваш командир?
— Докука, проводи господина поручика до есаула, — с грозной усмешкой сказал тот же голос.
Раздался звон шпор. В темноте кто-то ахнул.
— Проводил?
— Проводил, товарищ взводный. Прямым сообщением до штаба Духонина.
— Ну и ладно. Давай, ребята, сюда пулемет. Послышался стук колес. Из-за угла выехала шагом тачанка. Четверка горячих лошадей в наборных уздечках, мотая головами, круто завернула на середине улицы. Номера деловито захлопотали у пулемета, проверяя прицел…
Яркие язычки пламени вставленных в канделябры свечей искрились на толстых шнурах аксельбантов и, отсвечивая в бокалах, дрожали в золотистом вине.
Хлопали пробки, денщики разносили донское игристое. Было провозглашено уже немало тостов, и, как это обычно бывает, каждый хотел говорить и слушать только себя. В большой сводчатой комнате штаба стоял сплошной стон голосов.
