«Я был избран членом политбюро в 1950 году. … Уже год спустя дошло до первого конфликта, когда я говорил на 6-м пленуме о восстановлении немецкого империализма. Хотя у меня не было никакого полемического намерения, меня внезапно атаковали в заключительном слове, причём исказили мою точку зрения … Но уже в следующем году возник новый конфликт. На второй партийной конференции меня публично раскритиковали в докладе политбюро. Это был первый раз, когда один из членов политбюро был подвержен такой публичной критике. Сразу после второй партийной конференции, т.е. в июле или августе 1952 года, я выступил в политбюро с заявлением, в котором буквально в одном предложении отверг критику на второй партийной конференции как ‹абсурдную и несправедливую›. Затем я раскритиковал ошибки и недостатки в моей собственной работе примерно на трёх страницах и обратился к политбюро за помощью, чтобы улучшить работу. Моё заявление было занесено в протокол без обсуждения, и ничего не произошло.
Год спустя, в июне 1953 года, в политбюро развернулась напряжённая дискуссия о методах работы. Это произошло в связи с введением нового курса, но до 17 июня. Все присутствовавшие члены политбюро, в т.ч. и я, критиковали товарища Ульбрихта, который затем признал критику. В ходе дискуссии я заметил, что под руководством Гернштадта и Цайссера сформировалась антипартийная группа. Поэтому я пошёл к товарищу Ульбрихту, поделился с ним своим впечатлением и сказал, что сейчас надо бороться с этой антипартийной группой, откладывая все разногласия в сторону. Товарищ Ульбрихт согласился. Затем я активно сражался против группировки Гернштадта-Цайссера …
К концу 1956 года произошли известные события в Познани. На внеочередном заседании политбюро, на котором было сообщено об этом, товарищ Ульбрихт сказал в конце заседания, что и среди нас есть разногласия, обсуждение которых надо довести до конца. При этом он напрямую обратился лично ко мне. Поэтому я принял решение 3 июля 1956 года подать письменное заявление, в котором, по сути, были выявлены недостатки, которые, по моему мнению, существовали в партийном руководстве. В этом заявлении я говорил о культе личности и «личном режиме» в нашей партии. Это заявление кончилось требованием, чтобы товарищ Ульбрихт сам высказался об этих недостатках в своём докладе на следующем пленуме. К моему великому удивлению, моё заявление вообще не обсуждалось в политбюро, но было приложено к протоколу без единого слова …
Но ряд легенд возник в связи с предыдущими спорами, от которых я должен защищаться, хотя у меня нет иллюзии о том, чтобы покончить с ними таким образом. Я хочу упомянуть только самые важные:
Первая легенда: Говорят, что я — паникёр, сейсмограф, который отражает колебания партии. Я точно знаю, откуда взялась эта легенда. Она возникла в 1954 году. В то время приближалась первая годовщина 17 июня. У нас была немного сложная ситуация. Материалов на верфях и в автомобильной промышленности не было, администрации заводов хотели уволить рабочих. Снабжение мясом было недостаточным, а сало и шоколад портились. Районные секретари отправили тревожные новости в ЦК… Несколько недель спустя этот вопрос подняли в политбюро, и меня упрекнули в паникёрстве. Об этом также сообщалось в других местах. Теперь у меня репутация ‹паникёра›…
Вторая легенда: Говорят, что я убегал от идеологической работы. Один из товарищей даже сказал, что я искал ‹более комфортную жизнь›. У этой легенды даже меньше оснований, чем у первой … Внезапно, незадолго до 23-го пленарного заседания, в апреле 1955 года, мне сообщили, что я должен отказаться от отдела агитации и прессы, потому что я плохо руковожу им …
Третья легенда: Говорят, что я предложил ‹польский путь› относительно сельскохозяйственных производственных кооперативов. Эта легенда основывается на моём выступлении на 28-м пленарном заседании ЦК. Значит, выступление состоялось 28 июня 1956 года; а 8-е пленарное заседание ЦК Польской объединенной рабочей партии состоялось 19-21 октября 1956 года, т.е. на три месяца позже. Поэтому это никак не могло повлиять на мою речь, но теперь меня будут подозревать в изобретении польского пути! … Я сказал на 28-м пленарном заседании (своё выступление я не готовил письменно):
‹Нельзя искусственно оставлять живыми нежизнеспособные малые СПК (сельскохозяйственные производственные кооперативы - автор) за счёт государственных средств, так как они только отталкивают хороших фермеров›.
Я был очень удивлен, когда в этот момент раздался крик ‹Очень правильно›. Но когда я использовал термин ‹урегулирование› прозвучали другие реплики (ответные речи - автор), так что я ещё раз обобщил свои мысли словами:
‹Я сказал, что там, где были допущены такие ошибки, где существуют мнимые СПК, которые оказывают устрашающее воздействие на крестьян, их больше не нужно поддерживать государственными средствами, а эти средства нужно использовать на действительно хорошие СПК, которые мы сделаем образцовыми кооперативами›.
На 28-м и 29-м пленумах остро полемизировали против моей точки зрения, но никто из товарищей не вдался в основную идею моего выступления, а именно — что для меня важно было устранить препятствия, чтобы быстрее привлечь старых крестьян к СПК. Мне разъяснили, что нет нежизнеспособных СПК. Ну, с тех пор несколько сотен СПК развалилось само по себе …
Теперь к вопросу о Висмуте и вызванной им дискуссии. Насколько я вижу, меня не обвиняют в участии во фракционной деятельности. Тем не менее, я считаю необходимым объяснить перед ЦК, что не принимал участия ни в какой фракционной работе, какого бы рода она ни была … Поэтому для меня главный вопрос — как объяснить, что я не видел существования антипартийной фракции и поэтому не боролся против неё вместе с большинством товарищей в политбюро, отложив в сторону все разногласия, а выдвинул на первый план моё мнение о недостаточном коллективизме в партийном руководстве› …
1. После первого обсуждения в политбюро прежде всего пять товарищей, которых назвал Герхард Циллер, должны были рассматриваться как члены фракции. Среди них было и моё имя. Поскольку мне лучше всех известно, что я не виновен ни в какой фракционной деятельности, я должен был предполагать, что то же самое верно относительно товарищей Сельбманна и Ширдевана. Поэтому я считал, что всё это было болтовней под действием алкоголя, и серьезного значения этому не придаётся. Это мнение может быть неправильным, но оно объясняет мой образ действия.
2. Вся история о Висмуте показалась мне устроенной так грубо и глупо, как, по моему партийному опыту, настоящие фракционеры не действуют. Это ещё больше мешало мне верить в организованную деятельность фракции.
3. Я считаю, что в последнее время вновь происходили некоторые нарушения принципа коллективного руководства, которые приводят нас к поспешным и неправильным решениям…
Членам Центрального комитета известно, что мы уже много лет испытывали большие трудности с поставками материалов, что рабочие и интеллигенция недовольны именно этим и что в результате производство, не являющееся бесперебойным, нам причиняет огромные убытки. Известно также, что мы часто давали обещания, которые затем не могли быть выполнены. Нельзя сказать, что мы завоевали доверие масс таким образом. Я не могу согласиться с утешительным тезисом, будто бы это имело только объективные причины, будто существовало противоречие между политическими потребностями и экономическими возможностями …
Проекты для второго пятилетнего плана и плана народного хозяйства … были затем, без тщательного предыдущего обсуждения в политбюро, изменены в большой комиссии во главе с товарищем Вальтером Ульбрихтом. … После завершения работы упомянутой комиссии планы были предложены политбюро для утверждения. При этом было огромное давление сроков, как это часто случалось.
… Я спросил товарища Леушнера из политбюро, был ли план инвестиций реальным, и знал, что тем самым поставил товарища Леушнера в неловкое положение, потому что он знает об этом намного лучше меня. Я должен сказать, что товарищ Леушнер элегантно вышел из затруднительного положения, что поразило меня. Он ответил, что если план будет выполняться каждый день, то он будет выполняться и в течение всего года. Это, конечно, чистая правда. Кстати, на этом заседании политбюро и товарищ Циллер выступил против меня и попытался доказать реальность планов …
Если, кроме того, учесть, что потребности торговли в промышленных товарах не могли быть удовлетворены, что поставка товаров за 1958 год по некоторым важным видам товаров была даже ниже фактического оборота 1957 года, то можно только пожалеть человека, который будет отвечать за торговлю в эти годы.
… Мои принципиальные возражения
я затем выдвинул на заседании политбюро, где обсуждались окончательные проекты. На практике этот вопрос уже был решён, поскольку членам политбюро просто не было возможным изучить несколько килограммов документов в течение нескольких дней … На заседании политбюро я сначала попытался теоретически обосновать свою точку зрения, указывая при помощи цитат Маркса и Ленина на то, что централизация производства означает более высокую производительную силу, чем производство при индивидуальной раздробленности …
Впрочем, мне кажется, что мы при решении практических вопросов уделяем познаниям нашей теории не слишком много, но слишком мало внимания …
Хотя в ГДР имеются традиционные центры производства игрушек в Тюрингии и в Рудных горах, эта отрасль у нас очень отстаёт. Одной из причин этого является большая раздробленность и разнородность форм собственности. Мы не покрываем ни своих собственных потребностей в игрушках, ни потребностей экспорта. Мы значительно отстали от Западной Германии и потеряли традиционные внешние рынки …
Главным аргументом для, на мой взгляд, преувеличенной децентрализации является борьба с бюрократическими извращениями и более широкое вовлечение трудящихся масс. Это очень важный аргумент, потому что у нас действительно слишком много бюрократизма, а также вовлечение масс в руководство производством очень неудовлетворительно. Но достигаем ли мы желаемой цели таким образом? Я боюсь, напротив, чтобы при руководстве через различные местные органы и через двойное подчинение бюрократизм не рос ещё больше, чтобы ещё больше инстанций не вмешивалось в управление предприятиями… Ведь это ничего не даст, если совещание о производстве принимает предложение по усовершенствованию, но директор завода не имеет средств для его осуществления. Именно после этого начинается бюрократическое перебрасывание туда-сюда. Но для того, чтобы предоставить директорам заводов больше полномочий, нет необходимости в так далеко идущей децентрализации, как делается в настоящее время
Теперь меня по праву можно упрекнуть в том, что в политбюро не сразу поставил вопрос (о сельскохозяйственных проблемах — автор). Я не только не поднял его в политбюро, я даже не голосовал против него на пленарном заседании, и это потому, что не хотел ещё больше обострить ситуацию, а также от этого не ожидал успеха. Это, безусловно, было ошибкой с моей стороны. Позже, однако, я поднял этот вопрос в политбюро, но в этой ситуации спасать было почти нечего …
Всё, о чём я здесь довольно подробно рассказал, довольно отягощало прежде всего мою душу и стоило много времени. Это, так сказать, глодало меня …
Я не могу и не хочу лгать Центральному комитету и выступать с самокритикой, которая является лицемерной и не соответствует моим убеждениям. Это было бы, наверное, проще и удобнее для меня, но я откажусь от этого удобного маршрута и остаюсь искренним и честным в отношении к партии …
Это верно, что разногласия между большинством в политбюро, особенно товарищем Вальтером Ульбрихтом и мной, в основном касались коллективизма руководства партией. Конечно, дело при этом было не только в личных делах. Товарищ Матерн (председатель Центральной партийной контрольной комиссии ЦК - автор) прав в этом … Но это неверно, что я нарушил партийную дисциплину, и я сопротивляюсь этому упреку. Если против меня выдвигается такое серьёзное обвинение, то оно должно быть доказано конкретными фактами. Я дискутировал в соответствующих партийных органах, в секретариате и политбюро, и подчинялся дисциплине политбюро на пленуме ЦК. Когда принималось решение, я всегда его признавал и выполнял. Для меня это всегда было нечто само собой разумеющееся. Я признаю, что моя критика была направлена в основном против товарища Вальтера Ульбрихта, но не для того, чтобы устранить его от руководства, а чтобы убедить его изменить некоторые методы его работы. Я думаю, что меня поэтому будут обвинять в высокомерии. Но с этим я должен смириться
Четвёртая легенда: Товарищ Хонеккер в своём докладе вновь поднял вопрос о продаже тракторов, несмотря на то, что я уже исправил это в политбюро. Некоторое время назад в комиссии по сельскому хозяйству при ЦК был предложено - но не мною - продать трактора меньшего размера отдельным крестьянам. Я одобрил это предложение, потому что в то время у нас не было сбыта для этих тракторов, и мы, с другой стороны, искали товары, чтобы изымать покупательную силу крестьян. Предложение было передано в политбюро и должно было рассматриваться в контексте других вопросов ОВПК (Объединение взаимной помощи крестьян - автор). Потом выяснилось, что в тот день мы не могли заняться этим вопросом. Когда товарищ Ульбрихт сообщил об этом товарищам из ОВПК, он в то же время заявил, что о продаже тракторов и речи быть не может, несмотря на то, что политбюро ещё не заняло позицию по новому предложению. Этим я был возмущён и высказался об этом …
Но что самое главное? Главное — моя позиция по отношению к фракционной группе, которая здесь была осуждена Центральным комитетом. Я уже сказал и скажу ещё раз, что я тут ни при чём. Меня ведь не обвиняют в участии. Мне хотелось выступить на сегодняшнем 35-м пленарном заседании — об этом знал целый ряд людей, но не в том смысле, как Циллер говорил об этом в Висмуте, а по вопросу нашей ценовой политики. Я подготовил это и также сказал об этом в политбюро. Это чистая правда. Теперь это вышло иначе.
Я также хочу подчеркнуть, что я осуждаю фракционную деятельность так же решительно, как и вы все. Но товарищи, как прежний член политбюро, я не отделаюсь так легко. Я тут должен объяснить, почему я не сражался в политбюро против этой группы вместе с другими членами … У меня нет возражений против генеральной линии партии. Я бы сказал так: я всегда выражал своё мнение очень откровенно, я не скрывал его. Товарищи обвиняют меня в том, что я часто просто чрезмерно старался. Но я также выступал против товарища Ульбрихта в политбюро по многим вопросам. Откровенно вам скажу, я считал это не только своим правом, но и обязанностью, поднимать эти вопросы в политбюро, если я не был согласен или не считал правильным метод работы. Это создало определённую напряженную атмосферу и также привело к конфликтам. Но я всегда старался отложить эти разногласия в сторону, когда возникали действительно критические ситуации …».
