А наша работа с ними была построена следующим образом. Была создана и сформирована следственная группа, ее возглавлял заместитель Генерального прокурора Евгений Кузьмич Лисов, а руководил всем следственным отделением Александр Фролов (к сожалению, его уже нет в живых). Собраны были следователи не только из прокуратуры России, были прикомандированные и из Прокуратуры Союза: мы их забрали в свое подчинение, поскольку дело расследовали мы, а не Прокуратура СССР, которая вскоре прекратила существование. Были также откомандированы лучшие следователи с мест, из регионов нашей страны. Дело мы завершили за четыре с половиной месяца, и потом девять месяцев подследственные читали материалы уголовного дела. Уголовно-процессуальный кодекс не ограничивал право обвиняемого знакомиться с материалами дела. И если люди военные (Язов и Варенников, когда им позволяло здоровье) выходили из камер, садились со следователями и читали тома дела, то, скажем, Павлов делал все, чтобы не читать. Выходил на час-два, потом: «У меня болит голова», – и возвращался. Мы предпринимали различные шаги для того, чтобы ускорить этот процесс, потому что затягивание это было намеренным и искусственным.
По-разному они себя вели и на следствии. Им были присущи чисто человеческие слабости: и сваливать вину на другого, и умалчивать о своей роли (мы вынуждены были их в этом уличать). Писать покаянные письма их никто за руку не тянул. Эпистолярным творчеством активно занимался, скажем, Лукьянов (стихи писал в следственном изоляторе), а Крючков активно писал письма на мое имя, на имя Ельцина, на имя Бакатина, который был в то время руководителем уже уходящего с политической арены союзного КГБ. Достаточно искренне на следствии вел себя маршал Язов. Вот он вызывал симпатии, можно сказать, с первой минуты ареста, который я и производил.
Еще одна очень важная деталь. Нас часто спрашивают: а когда вы возбудили дело и почему именно в эти дни? Но мы ведь оказались в достаточно интересной ситуации. Горбачев находится в Форосе. Мы, сидя в Москве, в окруженном Белом доме, не могли до конца в тот момент понять, что именно с ним произошло, изолирован он или не изолирован. В действиях заговорщиков состав преступления мог быть и совсем другого характера. Возможно, какие-то злоупотребления или еще что-то, но не было пока точных признаков измены Родине, не было признаков предательства. И дело я возбудил только тогда, когда Руцкой с депутатами добрался до Фороса и уже оттуда, позвонив Борису Николаевичу, подтвердил, что Горбачев находится в изоляции, что он охраняется, что у него не было связи. Все тогда для нас стало понятно – мы возбудили уголовное дело и начали его расследовать. А Прокуратура Союза держала паузу и наблюдала за всей этой ситуацией со стороны.
