Теперь, когда уже рассвело, казаки увидели на месте веселых куреней мрачные груды дымящихся, обугленных развалин. Согбенные, почерневшие от копоти люди ходили с палками по пепелищу, разгребали тлеющие уголья, что-то выискивали.
На майдане, потрясая оружием, взволнованно кричали казаки. Они собирались в погоню за врагом.
Из становой избы, которая в числе немногих куреней уцелела от пожара, атаман Ерофей Шуваев вынес хорунок[59].
– На, – подал он хорунок Митьке. – Атаманы-молодцы, вы не супротив того, чтобы Митька был хорунжим? Казак он добрый.
– В добрый час! – закричали казаки. – Пусть Митька будет хорунжим!
– А теперь, браты, – со слезами на глазах крикнул Шуваев, – все в поход, отомстим обидчикам! Отомстим им, басурманам, за кровь наших детей, братьев и отцов! А может, поспеем и наших женушек и дочерей из поганых рук вырвем.
– Отомстим! – потрясая саблями, разгневанно закричали казаки. – Отомстим!
Шуваев снял шапку, перекрестился. Поскидав шапки, закрестились и казаки.
– С богом, браты! – сказал Шуваев, вскакивая в седло.
– С богом, атаман! – откликнулись казаки. – С богом, браты!..
От царя Петра пришел на Дон указ снарядить еще один отряд казаков на войну со шведами.
Атаман Максимов заохал:
– Боже ты мой, да где ж я столько казаков-то наберу? Уж сколько полков мы проводили на войну, и все царю мало… Уж пусть царь не прогневается, нет у меня более казаков. Так, пожалуй, он всех нас переведет… Останется Дон без казаков…
Атаманша Варвара, первая советчица мужа в его делах, рассудительно сказала:
– Нет, Луня, так не можно говорить. Ведь царь-то с ворогами воюет. Ему нужна большая помощь. Не пошлешь казаков – царь сам может сюда нагрянуть али полковников своих пришлет, хуже будет…
– Да это-то хоть так, – согласился Максимов с доводами своей разумницы жены. – Да ведь нельзя ж, Варварушка, и всех казаков с Дона усылать. Не приведи господь, налетят калмыки, татарва али турчане, что тогда делать? Кто будет оборонять Дон? Разорят, пожгут да побьют нас всех…
– Господь бог милостив, – проговорила Варвара. – Не все ведь казаки уйдут на войну, и тут их, дьяволов, много останется. Не гневи, Луня, царя… Больно уж он лют бывает во гневе…
Максимов задумчиво почесал под бородой. Все, что бы ни говорила ему умная жена, все сбывалось.
– Должно, правду ты говоришь, Варварушка. Какого беса мне жалеть казаков-то? Не буду гневить государя, снаряжу казаков в поход… Пошлю ему еще одну тыщу…
Атаман на следующий день спешно созвал старшин и есаулов и приступил к составлению списков казаков, предназначенных в поход против шведов. Войсковые гонцы поскакали по городкам и станицам оповещать казаков, чтобы готовились в поход.
Григорий Банников также попал в список. Весть об этом привела его в большое смятение. Привык гулять он вольным казаком по раздольным просторам Дикого поля. Тяжело было расставаться с родным краем и идти в неведомую далекую страну воевать со шведами. А еще тяжелее было расставаться с любимой девушкой.
Мрачный и грустный приехал Григорий прощаться к Булавиным.
– Что нос-то повесил, Гришка? – спросил Кондрат у него.
– В поход назначили идти, в Ингрию, – невесело ответил Григорий.
– Значит, и ты попал?
– Попал, – вздохнул Григорий, украдкой взглянув на Галю.
Она сидела на скамье, низко опустив голову, и пряла шерсть. Григорию показалось, что на длинных черных ее ресницах дрожат серебряные слезинки. У Григория защемило сердце, он растрогался. Ведь по нем, видно, убивается эта милая девушка. У него неожиданно возникла мысль не ходить на войну, и тогда все будет хорошо: и у него отлегнет на сердце, и Галя успокоится.
– Жалко, парень, что уходишь, – говорил Кондрат. – Помощник ты мне был во всех делах добрый.
Григорий бурно вскочил.
– Да я, Кондратий Афанасьевич, не пойду.
– Как это так не пойдешь? – изумленно поднял брови Кондрат.
– Да так и не пойду, – решительно заявил Григорий. – Сбегу. Буду хорониться… На кой ляд они мне нужны, чтоб я пошел им воевать?.. Не таковский я. Пусть дураки воюют, – весело рассмеялся он и взглянул на Булавина, надеясь на его лице увидеть одобрение своему внезапному решению, но сейчас же он погасил смех: лицо у Кондрата было хмурое, строгое.
– Дурость говоришь! – резко сказал Кондрат. – Парень-то ты хороший, люблю тебя… А вот за такие слова, что сейчас сказал, побить тебя могу… Разве ж настоящий казак так может сказать?.. Дурак!.. Раз назначили идти в поход, надобно с радостью идти, мы – русские люди и должны защищать святую Русь до последней кровинки, ежели на нее ворог посягает… Голову за нее не жалко положить… Ежели ты не пойдешь, я не пойду, Мишка с Ванькой не пойдут – так кто ж тогда пойдет воевать? Ежели никто не пойдет, то ворог нашу землю заберет, измываться над нами станет, своими холопами поделает… Нет, Гришка, не моги больше такие слова говорить. Иди повоюй, с честью-славой возвращайся на тихий Дон.
Григорий с низко опущенной головой слушал Кондрата: ему было стыдно за свои необдуманные слова. А главное, когда он снова украдкой взглянул на Галю, в ее глазах он увидел укор и осуждение себе.
