И чего они, пережитки, нынче прославляют? свой всесусветный позор из-за разорившейся обюрокраченной экономики? стыд и срам в авторитарной провальной политике?..
Донимающих и дотошных вопросов, перемежающихся вопросиков от журналистской братии, привлеченной громкой пресс-конференцией, трем политическим беженцам достало чрезмерно, с избытком. Вообще и в частности, с уклоном в личную прошлую жизнь и в семейные обстоятельства, брошенные за кордоном, за межой.
«Прессовали конкретно на этой вот прессухе! Засучить не закатать…»
Вышли они после тесной встречи с печатающей и снимающей аудиторией, словно бы на вольную волю вам из переполненной общей камеры. Или же из какого-нибудь коммунального средства передвижения, ― подумалось вдогонку Змитеру. Наверное потому, дружно порешили втроем хорошо пройтись по Крещатику. Прогуляться немного. Выйти неспешно на широкий простор Владимирской горки.
Лев Шабревич ловко избежал основной вопросительной части пресс-конференции. «Свалил куда-то потиху наш Давыдыч…Но зачин дал превосходнейший, выделив, что каждого третьего, кто сидит в лукашистских тюрьмах и лагерях в сущности следует считать лишенным свободы по идеологическим и государственным основаниям…»
На улице о чем-нибудь отдельном говорить они не разговаривали. Вдосталь им на троих всего невысказанного: старых и новых мыслей, прежних чувств, событийно изменившихся ощущений.
Ничего существенного как будто не переменилось вокруг них. Тот же Киев, где они скоро три дня. И они, пожалуй, лично те же.
Со всем тем они втроем вдруг внутри самих себя ощутили, что теперь-то пребывают в совершенно иностранном пространстве-времени. Словно в другом мире, в философском инобытии по Гегелю. Если уж Вселенная космогонически та же самая спустя миллиарды лет по свершении Большого Взрыва, то вселенная в строчных буквах людского жития для них нераздельно другая. Она вовсе не совпадает с той, обретающейся где-то по другую сторону межгосударственной границы на севере. Извне географически, пожалуйста, рядом, но во внутренней сущности неизмеримо, космически далеко во внешней и внутренней человеческой политике.
«Здесь нам Европа… И континентально, и политически… ажно стоит провести новую разделительную линию лорда Керзона к северу и к востоку от Киева…»
Быть может, без времени внезапно, возможно, некоторым образом постепенно к ним троим пришло общее, слитное понимание, какое вряд ли допустимо выразить в произнесенных словах. Но лишь в неизреченных мыслях оно иногда становится разумением. Прошедшее-то в их частном человеческом случае определенно закончилось и погребено на погосте минувшего. Тем временем предопределенное обобщенное грядущее продолжается. Всякая настоящая жизнь есть продлеваемое будущее для всех. А ее конечная противоположность суть смерть, тлен и прах. То есть кому-то одному или по раздельности достается омертвелое прошлое, которое так или иначе скончалось.
Общего непротиворечивого прошлого в природе человека никогда не было и не может такового быть. В то же время будущее согласительно предполагается одно на всех, или же оно предположительно объединяет нескольких близких друг другу людей.
Прошлое, отношение к прошедшему всегда разделяют, разъединяют, раскалывают, сеют рознь и раздоры. Но предполагаемое будущее чаще всего соединяет и сплачивает ближние и дальние людские сообщества, племена, народы, страны. В разрозненном прошлом, от расколотого прошедшего времени достается каждому по-особому. В едином будущем всем предстоит быть вместе. И людям, и народам. В одно нераздельное и солидарное целое объединяться возможно лишь во имя будущей жизни.
Тот, кто тщетно ищет единства в прошлом, считай, не упокоенный дурной покойник. Он ― живой труп или оживший мертвяк-зомби, нечеловеческими некрофильскими заклинаниями поднимающий из могилы прочих ненужных и чуждых всем живым мертвецов вместо собственных похорон…
В противоречие журналистскому опыту Змитер Дымкин не пробовал хоть как-то виртуально и системно оформить своечастные несвязные мысли о прошлом и будущем. «Все-таки не для печати, не для друку…Буквицы не просто буквы…»
Потому он не удивился, когда на высоте Владимирской горки Евген Печанский будто бы ни с того ни с сего высказался вслух очень созвучно его размышлениям:
― С течением веков минувшее и упокоившиеся пращуры умнее никак не становятся. Они по-прежнему остаются такими же глупыми и недоразвитыми. Смотрят-таки на левый восточный берег вместо правого.
А Тана Бельская добавила, сказанула в том же, пускай несколько непечатном, ключе:
― Историческая мертвечина, от п… и выше! Погнали, мальцы, в нашу Дарницу! Будьмо там себе, хочу вам сказать, Западную Европу налаживать!..
― Кому налево, а нам за Днепром разом направо, спадарство и панове, ― подытожил Евген.
А Змитер с ним и с Таной молча и уверенно согласился: «Разом, так разом, не врозь. Come together[6] ― музыкальная классика!»
Евген не меньше Змитера испытывал смешанные чувства прощания с безвозвратным прошлым, приветствуя наступающее или уже вплотную подступившее будущее.
