Лису, может быть? И теперь старались не спугнуть ее? Эдди двинулся к фонарю, ступая осторожно, перекатываясь с пятки на мысок, и открыв рот, чтобы дышать как можно тише. Вот он уже вошел в круг света от фонаря. Мужчина в клетчатой рубашке оказался от Эдди на расстоянии вытянутой руки. Не самое удачное место, чтобы пытаться разглядеть что-то во дворе Маццоне – слишком ярко освещенное, – но мозг дополнил контуры объектов, которые слабо различил глаз. Он увидел фигуру человека, даже две фигуры, ковыляющие вразвалочку к краю бассейна.
– Глядим мы на что такое? – спросил он шепотом.
Мужчина вздрогнул, видимо, приближение Эдди осталось для него незамеченным, и неопределенно махнул, лениво пошевелив рукой.
Эдди повторил на лучшем английском, на который был способен:
– На что мы смотрим?
Границы конуса света стали расползаться, и две фигуры – то, на что они смотрели, – стали материализовываться из темноты, делаясь реальными, как бывает, когда игла, медленно прокалывая кожу, входит в тело.
– Что, простите?
Полный мужчина с отвисшим подбородком, похожий на медведя, повторил фразу дважды, понизив хриплый голос, всякий раз с возрастающим нетерпением и меньшим пониманием, указывая куда-то за спину Гари, на цветных женщин.
– Я не понимаю. Можете повторить? По-английски? – сказал Гари.
И толстяк повторил снова, указав на него, потом на его сына, а потом и на себя.
Гари прижал потную ладонь к макушке и прищурился.
– Можно еще раз, ладно?
Что бы то ни было, толстяк заговорил, тыча пальцами в глаза Гари, а потом и себе.
Возможно, он как раз и говорил по-английски, потому он и не понимал.
Негры удалялись прочь.
– Я, мой сын, здесь, визит, – проговорил Гари.
Толстяк выдал целую очередь резких и непонятных слов, а потом уперся пальцем ему в грудь и все повторил сначала.
Гари показалось, что кто-то заскулил. Потом послышался слабый запах аммиака. Он повернулся и посмотрел вниз. Мальчик стоял и плакал. Глаза его стали круглыми, он несколько раз моргнул, и затем на щеки потекли слезы. Малыш намочил штаны.
Лина с гордостью и отвращением смотрела на гонорар за ночную работу, лежащий на телефонном столике. Купюры были новыми, хотя даты выпуска довоенные. Помимо них были еще и три трубочки десятицентовых монет, перевязанные шнурком.
Когда миссис Марини позвонила из парикмахерской, она как раз стояла одна у лестницы и смотрела на деньги. Очевидно, Пиппо-брадобрей находился рядом.
– Как твой торт, мое сокровище?
– Федерика сказала, что все удачно.
– А посуду ты уже помыла?
– Женщина отдыхала, но уже ушла пару минут назад. Мы все убрали, – сказала Лина. – Фредди ушла домой.
– Ты распробовала его?
Лина задумалась на минуту.
– Да, – сказала она.
Повесив трубку, она еще раз посмотрела на деньги.
Она не представляла, что с ними делать, оттого стояла и размышляла, зажав зубами ноготь. Затем одним махом, словно вскрывая раковину с устрицей, резко, чтобы существо внутри могло выбраться наружу, приняла решение.
Она останется здесь. Будет жить в этом доме еще много-много лет. Освоит это ремесло и станет зарабатывать им на жизнь. А деньги она возьмет, поедет в центр города и потратит.
Ей нужно зимнее пальто.
Донна Констанца разорвала путы Чиччо ключом от дома, когда они стояли на тротуаре перед парикмахерской. Мистер Пиппо сказал:
– Это русские идут, а где сирены оповещения о воздушной тревоге?
Жара отступила. Со стороны центра города – северо-запада – дул ветер с заметными порывами, но Чиччо подумал и решил, что нет, это не последствия атомного взрыва, а лишь циклон. Куски оберточной бумаги и фольги, цепляющиеся за сетчатое ограждение двора у монастыря, взлетали вверх, падали и взлетали снова. К северу от экватора направление движения воздушных масс циклона неизменно против часовой стрелки.
Она спросила мистера Пиппо, можно ли воспользоваться его телефоном, и они вдвоем вошли в салон, а Чиччо остался на улице.
Помимо прочего, он мог вдоволь насладиться прохладой наступившего вечера. Как сохранить лицо? Как объяснить, что все только что были здесь, а теперь никого нет?
Чиччо сел на бордюр. Он осознавал, что это весьма смелый поступок – сохранять спокойствие, быть сдержанным, находясь там, откуда только недавно, понимая, как велика опасность, бежала толпа. А он даже не представлял, отчего они все убежали. Чиччо подумал, что и в невежестве иногда есть сила.
Он стоял на обочине на улице, на которой прожил всю жизнь. Он знал ее как свои пять пальцев и в то же время никогда не присматривался к ней раньше. И в то же время Чиччо твердо знал: он никогда раньше здесь не бывал. Да, эта улица удивительно была похожа на ту, где он родился, но и в то же время была совсем другой. Было что-то общее в очертаниях зданий, в расположении пятен света от фонарей на мостовой – но только и всего. Он словно провалился в кошмар, о котором потом скажешь: «Я был на ферме, но это была не ферма».
