Она долго расталкивала его, и когда он окончательно пришел в себя, то неожиданно расхохотался.
— Богатство, говорит, у них! Ну шельма!
— Да что тебе далась эта Клава с её словами?
— Да потому что она дура набитая! — заорал Остерман и сильно закашлялся, при этом вставная челюсть у него вывалилась.
Нина дала ему снотворного, и он быстро начал засыпать.
— Ты знаешь, Ниночка, — бубнил старик сквозь сон. — Ты знаешь, я оч-чень богат… Оч-чень…
И захрапел.
После того разговора здоровье отца стало быстро ухудшаться. Он порой впадал в свершенный маразм, говорил нелепые вещи, иногда бранился площадной руганью.
Однажды Нина Владимировна увидела странную сцену. Она вошла в комнату и обнаружила отца, стоявшего на четвереньках около своего неподъемного дивана и вцепившегося своими старческими пальцами в этот диван, словно он хотел сдвинуть его с места. Он весь напрягся, тяжело дышал, хрипел.
— Пап, что с тобой? Ты что?! — испугалась Нина. Отец вздрогнул и поднялся на ноги.
— Таблетка вот завалилась…, — он какими-то мутными глазами поглядел на неё и добавил со вздохом: — Устал я, однако, от жизни, дочка…
В ноябре 1968 года старик позвонил дочери и попросил её срочно приехать к нему. Как раз в это время ему стало гораздо лучше, он пролежал месяц в больнице, потом поехал отдыхать в санаторий «Узкое» и вернулся домой посвежевшим. Даже стал принимать у себя аспирантов и коллег. Стал следить за собой, перестал говорить гадости Клаве. А у Нины Владимировны в то время как раз заболел Кирюша, ему было тогда четыре годика. Она сказала, что никак не сможет приехать.
— Ты можешь об этом сильно пожалеть! — злобно заявил старик и бросил трубку.
Только через несколько дней, когда высокая температура у Кирюши спала, Нина позвонила отцу. Подошла Клава.
— Плох он, Нина. Не встает уже второй день.
… — Ты кто такая? — спросил старик, когда Нина приехала к нему.
— Я Нина, твоя дочь.
— Врешь. Нина тут уже была. И я все ей рассказал. Она все знает, и я могу помирать спокойно. Мой тайник в надежных руках.
… — Послушай, — спросила Клаву Нина, выйдя из комнаты отца. — А он тебе ничего сегодня не говорил?
Нине показалось, что какая-то странная тень пробежала по простому круглому лицу Клавы.
— Он который год все это говорит, я уж привыкши, — Клава при этих словах упорно не глядела в глаза Нине.
— Я спрашиваю, сегодня он ничего не говорил?
— Да ничего не говорил, отцепись ты от меня! — вдруг грубо оборвала её Клава. — Одно и то же твердит — гегемоны, пролетары… Найдите себе благородных, дерьмо вывозить отсюда. Я уж сама старуха, у меня дома сын некормленый, неухоженный. А я тут днюю и ночую уже третий день.
… Из кабинета старика тут раздался не то крик, не то хрип. Нина и Клава вбежали в кабинет. Старик валялся на полу возле дивана и скреб ногтями обивку. Они подняли его, уложили на диван.
— О, это ты, Нина! — обрадовался старик, теперь он узнал дочь. — Как хорошо, что я тебе все рассказал. Теперь я могу умереть спокойно. А ты выйди отсюда! — скомандовал он Клаве. — Просто вон, и все! Пошла вон, я кому говорю!
Клава опять поглядела на Нину очень странным взглядом и, нимало не обидевшись на старика, медленно вышла из комнаты.
— Пап, ты мне ничего не рассказал, ты что-то перепутал, — попыталась внушить ему Нина. Ей почему-то вдруг стало вериться в слова отца про его богатство.
— Как это так, ничего не рассказал? — Старик обвел комнату блаженным взглядом. — В этой комнате на миллионы долларов побрякушек всяких. И ещё рукописи Пушкина, письма Екатерины Второй… Картинки я покупал в молодости в Голландии, есть тут у меня штук пять… Нищий художник малевал — Ван Гог его фамилия, может, слыхала? — торжествующе улыбался Остерман.
— Так где же все это? — с волнением спросила Нина.
— Как где? Здесь! Я же тебе все рассказал.
— Нина, тебя к телефону! — закричала Клава.
— Да погоди ты! До чего же некстати! Кто звонит-то?
— Владислав звонит, чтой-то плохо там опять с мальчонкой…
Нина бросилась к телефону.
— У Кирюши опять поднялась температура, — сообщил Владик.
— Я приеду, скоро приеду, скоро, — отвечала Нина в каком-то отчаянии.
Она бросилась в кабинет. Отец уже лежал без сознания, только хрипел и стонал. Она вызвала «Скорую». Отца увезли в больницу. Покидая дом, как потом выяснилось, навсегда, отец в дверях на какое-то мгновение очнулся и прошептал из последних сил: — Помни, Нина, что я тебе сказал. Там на все поколения Остерманов хватит… — И повис на руках у санитаров.
Нина стала говорить с Клавой о домашних делах и вновь заметила, что та отводит взгляд.
«Он ей все рассказал, приняв её за меня», — поняла Нина. Она забрала у оскорбленной и раздосадованной Клавы ключ от квартиры и поехала домой, а затем в больницу к отцу.
Владимир Владимирович Остерман прожил ещё в беспамятстве несколько дней и, как по заказу, скончался именно седьмого ноября, ровно через двадцать восемь лет после своей незабвенной Маруси.
