Ничего не отменяется! Ну почему, почему все хотят выступать, и никто не хочет покупать. Один хуй — так, как надо, они никогда не сыграют. Какого Мефистофеля мне пригласить, чтобы выписал больничный на полгода, не ломая ноги?
Он хорошо видел, как во время большой перемены Данченко караулил, а потом преследовал Шефа, когда тот плелся к себе в кабинет, черно-белый с похмелья, словно портреты членов ЦК у него над головой. Преследовал и настиг. Где-то в районе Подгорного, или под Косыгиным миниатюрный Сашко окликнул Шефа по имени-отчеству, после чего оба скрылись за дверью кабинета, мирно беседуя вдвоем. И, глядя со спины, было непонятно — кто из них, собственно, директор школы. В оклике Данченко было что-то невероятно распутное, как будто он обратился к грозному руководителю со словами: «Слышь, Распиздяй Леонтьевич, давай бухнем!»
Все исполнилось по щучьему велению непобедимого Данченко. Посреди учебной недели тот велел Самойлову быть после уроков в Красном уголке, где ему покажут ударника, чью личность Данченко почему-то держал в секрете.
До недавних пор Данченко считал, что ударник и ударная установка — одно и то же: «
Ударником оказался длинный блондин с костлявым лицом в потрескавшихся лакированных туфлях на размер больше. Самойлов много раз встречал его раньше. Отец блондина — Лукьянов Виктор Ефимович всю жизнь играет на барабанах: в армии, на танцах, в филармонии, последнее время в ресторане. «
— Чуваки, сейчас идем в Красный уголок пробовать барабаны, — радовался Лукьянов-младший. — Видали новую пионер… гх-гх… зажатую? Леночка! Самое… цмо-ко-ко, — примолвил он, цыкнув зубом. И тут же пояснил: — Не болит.
Пионервожатые весьма доброжелательно отнеслись к визиту Лукьянова с Данченко. На Самойлова, правда, никто не обратил внимания. Хотя те оба были далеко не лучшими учениками, как по отметкам, так и в плане поведения.
Лукьянов, которому они говорили просто «Сережа», потешно подудел в пионерский горн (он учился по классу кларнета), затем достал из-за пазухи «батины» палочки и принялся выбирать барабаны, колотя по ним — абсолютно одинаковым — что было силы.
Когда же прыщеватая, действительно какая-то порочная на вид Леночка спросила, что за музыку ребята собираются играть, Лукьянов с умыслом ответил: «Что-то типа группы… «Ху»! Вы не ослышались — типа Ху».
Леночка покраснела. Но потом непедагогично рассмеялась.
Откуда он знает? — удивился было Самойлов, по-новому окинув взглядом Лукьянова, но очень быстро сам себя успокоил: Конечно-конечно. Музыкальная семья, выписывает «Литературку», оттуда и вычитал. В воздухе, если прислушаться, буквально пахнет «Квадрофенией». Улица полна неожиданностей только на экране, а в жизни все более-менее предсказуемо. Цмо-ко-ко.
Они действительно провели в темнеющем актовом зале без постороннего вмешательства почти три часа, матерясь, кривляясь и прыгая по сцене. Лукьянов взвинтил себя настолько, что спустил штаны и показал задницу большому Ленину, изображенному на заднике сцены. Его повышенная возбудимость начинала тревожить Самойлова.
Ближе к шести высоченная, как в усадьбе, дверь отворилась, в тускло освещенном из коридора проеме возник Шеф и приказал им убираться, он так и сказал: «
Оказавшись на улице в толпе студентов-вечерников, трое поначалу растерялись, потом машинально занесли Самойлову домой обе жалкие гитарки: Самойлов — свою, Данченко — тоже свою, вернее, — служившего в армии брата, после чего было решено отпраздновать знакомство.
Лукьянов дважды объявил, что у него есть семьдесят копеек, сдача от покупки «Золотого пляжа». Самойлов мял в кармане бумажный рубль, он готов был его потратить, только бы никаких репетиций впредь. Какими средствами располагает Данченко, никто не спрашивал, а сам основатель ансамбля об этом говорить не любит. И правильно делает — поддержали бы такую сдержанность взрослые — вот устроится на завод, начнет зарабатывать, тогда узнаете, кто это такой и какие премии выписывает ему начальство.
