Денег хватило (мелочь Нападающего никто не пересчитывал) на одну поллитровку «Яблочного». Брать решили в колбасном отделе «Железнодорожного», где меньше шансов быть кем-то опознанным у неприметного Данченко. При маленьком росте он выглядит куда взрослее и самостоятельней многих своих сверстников.
— Давайте не лететь, — то и дело одергивает он более длинноногих. — Говорю вам, успеем.
— Мне без разницы — громким голосом ответил Лукьянов. — У меня батя приходит из ресторана после двенадцати.
Самойлову не померещилось, он уже слышал этот голос раньше и много раз — в толкотне школьников у прилавка в буфете, на переменах, где-то еще. Из-за свистящей хрипотцы Лукьянов, даже переходя на шепот, произносил слова пронзительно и четко. Он — провокатор, подсказывала интуиция. Припомнилось — это Лукьянов грубил буфетчице, задерживая очередь голодных перваков: «С каких это пор компот у вас по двадцать? Водой разбавлять перестали?»
Человека рассудительного наверняка привели бы в ужас многие решения и знакомства Нападающего, в том числе и это. Тем не менее данный вечер бестолкового дня придется провести в обществе субъекта, готового поддержать любую дурость. Если он кларнетист, должен слышать, как обстоит у Данченко со слухом. Спровадить бы их куда-нибудь вдвоем, а самому…
— Эх, жаль нема «Мiцняка», — посетовал Данченко, он же Нападающий, выйдя из гастронома. — Кончился. Ну шо? Куда пойдем? — спросил он так, будто в самом деле согласен предоставить двум другим право выбора.
Лукьянов предложил Горсад, но моментально был раскритикован маленьким человечком в простом поношенном пальто:
— Там сейчас можно встретить хуй знает кого! И кто с ними будет пиздиться в темноте? Ты? Или вот этот?
Самойлов был полностью уверен, что эта сценка уже происходила ранее, что сейчас он наблюдает ее повтор, причем, возможно, по просьбе неких незримых зрителей. Перед ним разыгрывали спор из-за пустяка, дабы отвлечь внимание от более серьезных подозрений, не позволив узнать, что они задумали и чем это может закончиться.
— Кого мы там встретим, если я всех знаю? — увещевал Нападающего Лукьянов. — Зáпика, Салатика… Знаешь Салата? Солодовников из… — он назвал номер школы, куда отдавали своих детей только водники, чей поселок был мрачнее Кривой Бухты.
— Я предлагаю бухануть за школой, — отчеканил Данченко. — Никто не увидит. Все ж порасходились. Да и бухать, тут, собственно, нечего.
Остальным оставалось лишь подчиниться.
Миновав стадион, троица свернула в переулок, где рядом с «Бюро проката» Лукьянов нежданно для всех оскалил зубы своего безумия, бросив проходившей мимо студентке с тубусом:
«Девушка! На пару палок!»
За несколько секунд до этой выходки он увлеченно рассуждал о барабанах, о недосягаемой для рядового лабуха стоимости фирменной установки Ludwig или Premier.
— Премьер, — добавлял он, — но не Косыгин. Загадка.
Самойлов не мог определить, видит ли он это впервые, или попросту забыл о его существовании — угрюмый пролом в кирпичном заборе, а за ним едва не вплотную стена трансформаторной будки, гипнотически действующая на любителей уличного мочеиспускания. Туда они — один за другим — и шагнули.
Нападающий, позабыв про бутылку, принялся возиться с ширинкой, стоя спиной к тем, кого он сюда притащил. Лукьянов, рискуя что-нибудь себе сломать, скакал по грудам битого кирпича. Верхний этаж школьного здания без света был почти невидим. В сгустившейся темноте заднего двора неясно чернели остатки невывезенного металлолома.
Впервые за все время их знакомства, Самойлов распивал с Нападающим что-то более крепкое, чем пиво. Еще и при свидетеле. Он опасался тошноты, но в меру горьковатая жидкость, похожая на яблочный сок, спокойно пролилась в его желудок. Лукьянов поспешил угостить юного пьяницу «Золотым пляжем».
Через пять минут Самойлову начали становиться безразличными одна за другой все неприятные темы прошедшего дня: обыденный, даже затрапезный вид Ани, если он видит ее грызущей колпачок за партой или в плоских тапочках-чешках на физкультуре, дурацкая репетиция зануды Данченко, дурной глаз алкоголика Шефа, поставленного директором школы непонятно за какие такие заслуги…
Постепенно раскрепощенная память Самойлова, сортируя нужное-ненужное, сохраняет, очертив, только лучшее впечатление последних дней — длинный опус The Who, что играл в похожей на местечковую избу комнате сбитого машиной Лёвы Шульца.
