Затем, ничего не говоря, я стал медленно наклонять к ней свою голову. Таня вся затрепетала. Затрепетали её мягкие розовые губы. Я делал вид, что целился именно в них (на самом деле намереваясь в последнюю секунду поцеловать её в лоб), и между нами оставалось всего несколько сантиметров, как вдруг раздался щелчок, и в другом конце зальной комнаты приоткрылась дверь. Я хотел немедленно отпрянуть, но Таня оказалась быстрее. Девушка бросилась назад и немедленно полетала на пол вместе со своим стулом. Я тут же попытался схватить её на руки, и у меня получилось, но затем сам стул перевернулся и врезался в мои колени. Вместе с ним перевернулся весь мир.
В следующую секунду я уже лежал посреди пола; сверху доносились испуганные крики: «—Дядя? Дядя!!…», а в районе моего затылка разливалась липкая и жгучая субстанция.
Было… больно.
…
…
Двадцать минут спустя я лежал на диване и уныло поглаживал пропитанный зелёнкой пластырь, который Аня прилепила на мою шишку. После этого ей срочно пришлось направиться в налоговую, — единственная причина, почему она проснулась так рано утром, — и в данный момент мы с Таней были в квартире в полном одиночестве. Девочка сидела на кресле возле софы и с виноватым видом теребила пальцы.
Я вздохнул и сказал:
— Ты здесь не причём.
— Знаю! — резко отозвалась Таня. — Это целиком и полностью твоя вина.
— …
Я вздохнул и потёр переносицу.
— И всё-таки… — я цокнул языком. — Что это такое было?..
— В смысле? — удивилась Таня.
— Твоё поведение.
— А, эм… — девушка неловко улыбнулась, приподняв голову, но продолжая избегать моего взгляда. — Просто я подумала, что, если образ прилипчивой племянницы не работает, можно притвориться недотрогой, которая тебя ненавидит. Чтобы дядя заволновался и сам попытался пойти на сближение.
— …
— У меня получилось, — быстро прибавила Таня.
— Даже очень.
Её щёки покраснели.
— Ладно, — я вздохнул. — Просто больше не так не делай, договорились?
Таня приоткрыла губы… закрыла.
— Договорились?
— …
— Таня?
— Нет, — прошептала девушка.
— Почему?
Я сложил руки у себя на груди и вдруг, к своему удивлению понял, что испытываю раздражение.
— Потому что, — ответила Таня.
— Что значит «потому что?»
— Мне надоело.
— Что?
Она поджала губы и опустила голову. Прямо как маленькая девочка, которая не хочет продолжать разговор. Хотя, казалось бы, ей было уже четырнадцать (скоро пятнадцать) лет.
— Таня…
— Я расскажу.
— Говори.
— Не тебе. Я про другое.
У меня появилось дурное предчувствие, а в голове немедленно пронеслись мириады вариантов, что именно она может «рассказать».
— Я расскажу, что ты мне нравишься, и что я тебя люблю.
— … И кому ты это расскажешь?
— Маме.
Я опешил.
— И классному руководителю. И всем друзьями. Запишу видео и выложу в интернет.
— … Интересный план. Начнёт с того, что у тебя нет никаких друзей.
— Как будто у тебя они есть, — буркнула Таня.
Туше.
— Во-вторых, хочешь, чтобы меня посадили?
— Ты ничего со мной не сделал. Тебя не… посадят. Я говорю только про свои чувства.
— Зачем?
Таня поёрзала на кресле, немного выпрямила сгорбленную спину, продолжая, однако, избегать моего взгляда, и заговорила:
— Потому что тебя это волнует.
Я сморгнул.
— Что про меня думают другие люди, общество… и моё будущее, — прибавила она состоятельным голосом. — Поэтому, если я расскажу всю правду… больше этой проблемы не будет.
«Отвисла челюсть».
Я давно встречал это выражение в различных книгах и всегда считал дурацким, давно истёртым штампом, которые не имеет ни малейшего отношения к реальности. Нечто вроде живота, который урчит, когда герой литературного произведения испытывает голод (хотя в действительности это скорее признак несварения). Но теперь всё изменилось. Теперь я действительно почувствовал, будто у меня отвисла челюсть. Будто мне её сломали, и она в любой момент может свалиться на мои колени.
В этот момент все мои тревоги — судьба мира, вселенной, Они, моё прошлое, — стали напоминать дурной сон перед лицом беспощадной реальности; перед лицом четырнадцатилетней девочки, которая говорила уверенным голосом, и при этом не смела посмотреть в мои глаза и до белизны в костяшках сжимала собственные коленки.
Наконец я мотнул головой, пришёл в себя и сказал:
— Таня это… Это не главное…
— А что главное?
— Ну, для начала…
— Ты меня любишь?
И снова бах. Только я стал подниматься на ноги (фигурально), как девушка зарядила мне ногой по коленке.
— Не как племянницу, — быстро прибавила Таня. — Или сестру, или дочь. Ты любишь меня по-настоящему? Как женщину?
Я поморщился. Таня смотрела своими большими чёрными глазами прямо на меня. Вид её личика, одновременно уверенного и отчаянного, словно полоснул меня по сердцу.
Я прикусил губы.
Я не мог отшутиться, не мог соврать; теперь — особенно теперь — это было неправильно.
Она требовала ответа.
В этот момент я сам почувствовал себя четырнадцатилетним ребёнком, который столкнулся с величайшим кризисом в своей жизни.
