— Я глубоко согласен с вашей мыслью, Стив, как ваш коллега, — кивнул я, не отпуская приклада. — Все время, что я тут нахожусь, меня не покидает впечатление, что я в кровавой психушке… Правда, и другие места были у меня не сильно лучше…
— На войне нельзя быть философом, — раздался голос сзади.
Я обернулся: на пустом ящике из-под артиллерийских снарядов на склоне насыпи уютно примостился Гарольд со стаканом в одной руке и бутылкой виски в другой.
— На войне иначе думаешь, — закончил свою мысль бродяга.
— Вот мне тоже всегда так говорили, — ответил я. — Но толку ноль: я нерешительный и мямля…
Меня немного нервировал висящий над домом глюк и стрекочущие тараканы, в бестолковой суете сновавшие перед позицией.
— Уж тебе ли, Странный, не знать, — с горькой усмешкой Гарольд проглотил содержимое стакана, прищурив свой сумасшедший зеленый глаз, — как меняешься ты? Дикость и темнота помогают воевать, а цивилизованность и культурность — только мешают… Войны развязывают неудачники…
— Войны развязывают зажравшиеся ублюдки, — спокойно ответил я.
— И сильно недоедающие тоже, — вновь ухмыльнулся Гарольд.
Он чем-то неуловимо напоминал мне Сатану.
— Есть вещи и хуже войны. Трусость хуже, предательство хуже, эгоизм хуже, — произнес Стив. — Так сказал Хемингуэй.
— Прав был старик! — кивнул бродяга, наливая себе в стакан.
— А я считаю, что эгоизм, — сказал я, — эгоизм — в значении «невнимательность». Все из-за невнимательности. Потом накопление противоречий и…
— А можно сказать, — перебил меня Гарольд, — что война — это диффузия старого и нового…
— Вот развели базар… — проворчала Джей.
— И вообще время — как шоссе… — сказал Стив не совсем к месту, а может, и с каким-то намеком.
Неожиданно наш разговор прервался гулким и нарастающим хором лая собак.
— Смотри! — крикнул Стив, напряженно вглядываясь в бинокль.
Я надел шлем, опустил забрало бронестекла и перевел экран в режим увеличения.
Перспективы обеих улиц были заполнены медленно надвигающийся пестрой массой церберов, отчаянно гавкающих и хрипло рычащих. А из всех близлежащих щелей и канализационных люков, среди мельтешащих тараканов, стали появляться крупные серые крысы, и чуть не в обнимку с ними вылезали кадавры! Зрелище было просто фантастическое, одновременно отвратительное и пугающее! Я ни секунды не сомневался, что режиссером этого спектакля является висящий над крышами глюк.
Гавканье усилилось, и два пестрых потока облезлых псов выскочили на площадь, довершив своим появлением всеобщий хаос этой нечисти.
Постепенно эта хаотическая масса стала приобретать некую упорядоченность и медленно двинулась к нашим передовым позициям.
Что самое неестественное, никто никого из них не трогал, чего в обыкновенной жизни конечно же почти не случалось. А кадавры и вовсе высились над зверьем, мелко перебирая ногами, словно погонщики стада.
— Первая волна! — раздался откуда-то зычный крик Семенова. — Огонь по моей команде!
Рык, погавкиванье, стрекот и чириканье, похрюкиванье и стоны — все это приближалось к нам пестрой шевелящейся живой массой, цель которой была — уничтожать…
— А сколько волн таких обычно? — спросил я Стива. Руки мои слегка дрожали.
— Волны по две, по три, — ответил тот. — Сперва зверье с мертвяками, а потом по-разному: может, шары мелкие прилетят, может, гарпии… Могут и немцы ударить, но они иногда на нашу сторону переходят — когда зверья слишком много… Аномалии бывают… всякие…
Тут несколько тараканов из авангарда наступающих рванулись вперед в прыжке, растопырив надкрылки, спланировали прямо на первую линию обороны, с противным хрустом напоровшись на шипы колючей проволоки. Тут же на их спину вспрыгнули оскаленные церберы, используя тараканов как мост через полосу препятствий…
— Огонь! — крикнул Семенов.
Наконец я заметил его: он стоял за башней, на броне одного из танков.
Я чуть не оглох в секунду: раздался могучий, острый, многоголосый и рвущий треск сотен выстрелов.
Отряд рыцарей стоял под прикрытием американского грузовика, вскинув в небо огромные луки, которые посылали по длинной дуге стрелы с горящими наконечниками.
Сбоку загрохотал автомат Стива, а с другого раздались выстрелы Джей.
Где-то тоскливо завыла, совсем не к месту, протяжная сирена, и в громкоговорителях раздался резкий приглушенный выстрелами голос:
— Achtung! Achtung! Lüftangriff! Bleiben Sie bitte ruhig![45]
Трудно было разобрать, что именно говорил голос и на каком языке, — грохот и треск стоял такой, что я невольно зажмурился.
Когда я открыл глаза, над крышами сияли желтым ровным светом три треугольника. Они выпускали электрические разряды по заградительной полосе, и ряды колючки вспыхивали, словно ветки кустарника, образовывая прорехи, в которые немедленно устремлялись звери.
— Теслу по морокам готовь! — раздался сквозь грохот голос Семенова.
