— Очень зря, очень зря, — проговорил памятник, — ты только боишься… Вспомни о своих возможностях — разве это не дает тебе права? Разве так втречают ИСТИНУ? Разве ты этого хотел?! Поклонись высшему… Высшему себе…
Голос его внезапно стал таким бархатным, уверенным и спокойным, что я враз захотел забыть обо всем — меня давно тут все напрягает, я просто устал и просто хочу, чтобы мне все объяснили…
Я сделал первый шаг… Затем еще и еще… Меня тянуло к этой фигуре, я хотел согреть ее бронзовый холод, чтобы она, фигура, поняла, как хорошо быть теплым…
— Подойди ближе… — попросила фигура.
Я с удовольствием, не замечая, что спотыкаюсь о «колючку», шатаясь, перебирая ногами, продвигался вперед…
— Странный, не ходи… — Я услышал этот слабый голос сзади, словно шелест ветра: скорее всего, это был Гарольд, но мне плевать…
— Еще ближе… — пробасила фигура, и я так обрадовался, что она хочет моего присутствия, — я припустил, спотыкаясь, к кучам мертвых тел…
— Вот… — удовлетворенно заметил памятник. — Еще немного…
— Спасибо тебе, — прошептал я с облегчением. — Спасибо тебе, что ты пришел! Спасибо тебе… Наконец-то это ты…
По щекам моим текли слезы, и я продолжал идти вперед.
— Я так устал, господи… Я так устал… — продолжал я лепетать.
— Теперь ты отдохнешь, — послышался мне рокот бронзовой статуи.
На душе моей стало легко и свободно — так сильно, что я рассмеялся…
— Ты же понимаешь, что достоин большего? — продолжал голос. — Ты же понимаешь, как ты страдал за людей?
— Да, господи! — благодарно шептал я. — Да! Я ждал тебя!
Вот и выросли в моих глазах тусклые клепаные очертания, и стало все ровно и спокойно…
— Но горе тебе! — раздался гневный окрик. — Кого ты привел к нам?!
Рука с разводным ключом, громыхнув металлом, вытянулась влево: с 39-й улицы в боевом порядке, лязгая гусеницами, въезжали старинные танки с вытянутыми башнями, скошенными по углам.
Сияли потертые красные звезды на орудийных башнях. На броне сидели монахи в пестрых одеждах. Они, кувыркаясь, спрыгивали с танков, разбегаясь в разные стороны, складывая руки в замысловатых жестах. А глюки вздрогнули, словно в газовом мареве, и стали съеживаться, уменьшаясь в размерах…
— Селиванов!!! — крикнул кто-то, а я потерял сознание, и меня обволокла темнота…
— Кто ты такой?! — строго спросил меня звонкий девичий голос.
— Уже не знаю… — Я отвечал, не открывая глаз, потому что чувствовал себя тяжко, и было ощущение, что лучше их (глаз) не открывать.
— Нет, ты
Голос был высоким и немного дрожащим, который в словах как-то капризно растягивал гласные звуки.
Я почувствовал себя легче, руки и ноги меня слушались, вот только веки я открывать отказывался просто на уровне инстинктов.
Я подтащил под себя руки и привстал на локтях с закрытыми глазами. Подо мной было что-то натянутое и матерчатое. Жарко.
— А папа говорил, что кто с закрытыми глазами — тот болеет…
Я резко открыл глаза, и… Ярко-красная пелена век сменилась мощным желто-голубым светом.
Я лежал на песчаном пляже возле морского побережья. Подо мной был белый в синюю полоску шезлонг, а темная лента моря, ребрящаяся барашками волн, уходила за горизонт. В моих руках тлела сигарета, а на лбу восседали солнцезащитные очки. Кожа моя лоснилась антизагарным кремом, и, как это ни странно, пляж был пуст, хотя все курорты на Земле сейчас переполнены тысячами страждущих.
Никакой маленькой девочки я рядом не увидел, хоть и заметил на песке вмятины от следов.
Вдали кричали чайки, и с тяжелым жаром прогретого воздуха доносился шум морской воды, пенящейся на песке.
— И все же: кто ты такой? — вновь раздался над левым ухом резкий высокий голос девочки.
Я быстро повернул голову, да так, что хрустнули позвонки, — вновь никого.
Поглядев в голубую бездну неба, я обнаружил белесый росчерк перистого облака.
— Тебе не кажется, что это облако похоже на змею, кусающую себя за хвост? — спросил я для поддержания беседы с невидимым ребенком.
Чувствовал я себя глуповато, поэтому и говорил глупости — а что прикажете делать?
— Это он и есть, — ответила девочка уже тише. — Вот скажешь тоже…
Я почему-то начал раздражаться.
— Девочка-девочка, — сказал я тоном, которым обычно говорят: «А кто это у нас такой красивый?» — Только что в меня стреляли… Шел бой, гибли люди… Потом пришли какие-то облачные парни — начался полный маразм… Скажи мне, девочка, если хочешь со мной говорить вообще: зовут-то тебя как?
— Алиса, — последовал незамедлительный ответ.
Мне показалось, что следов на песке стало больше.
— Скажи мне, Алиса, — спросил я с неким издевательским любопытством, — а сколько тебе лет?
— Пять тысяч триста сорок четыре. — Было ощущение, что ребенок отвечает заученный в школе урок.
Кажется, я подавился, вдыхая резкий аромат морского ветра.
— Так вот скажи мне, милая, — продолжил я, откашлявшись, продолжая озираться по сторонам, — разве это не бред — то, что сейчас происходит?
— Бред конечно же, — с готовностью ответила девочка. — А ты что, сам не понял?
