Рассею запросто можно было назвать музеем истории. Здесь, переезжая от города к городу, от деревни к деревне, легко и наглядно прослеживалось превращение Российской Федерации в Федерацию Независимых Конгломераций. Первые поселения, павшие перед катком уплотнения, уже почти превратились в пыль, и едва различались очертания разваленных построек. Невысокие многоквартирные дома и частные домишки с небольшими двориками. Такие же низкие двух- или трёхэтажные здания школ и магазинов. Всё уютно, во всём душа человеческая чувствовалась… когда-то. Здесь уже давно не было ничего ценного. Всё вынесли и вычистили, разобрали по винтикам то, что могло пригодиться в быту. А остальное постепенно покрывалось землëй, зарастало молодым лесом, утопало под новыми озëрами.
Дальше шли города гораздо плотнее, где многоквартирным домам уже напрашивалось название «человейники». Всё выше, всё плотнее, и если бы не нахально пробившаяся сквозь асфальт зелень, они бы казались картонным макетом. Выросшим до невообразимых размеров, но всё же оставшихся безжизненными. В таких местах любили обживаться гопстеры, так что их мы объезжали стороной.
И, наконец, последний шаг перед завершением уплотнения — огромный комплекс на пять тысяч квартир. Вернее, крошечных коморок, отделённых друг от друга тонкими перегородками. Здесь не было больше ничего, ни одного здания, лишь длинная, закрученная внутрь, будто раковина, и поделённая на подъезды, лента жилищного комплекса. Вся эта махина была построена за рекордные два года и так стремительно обветшала, что теперь сюда боялись соваться даже самые отчаянные мародёры. Многие секции остались лишь каркасом из стен, а перекрытия обвалились и заняли первые несколько этажей ровными штабелями бетонных плит. А два подъезда и вовсе обвалились целиком, рассыпав по округе тонны мусора.
Такой была Рассея всегда, сколько я её знал, разве что со временем природа стала наглее и жарче, подобралась молоденькими берёзками и осинами уже совсем близко к опустевшим человеческим жилищам, а то и в них самих проросла. Изредка мне попадались на глаза фотографии и видеозаписи здешних мест столетней давности. Разглядывая их, даже не верилось, что дикая пустошь когда-то была населённой, живой. Это казалось просто невозможным. Нынешние жители городов слишком боялись открытых пространств, а отсутствие камер на каждом углу их и вовсе привело бы в замешательство. Они бы не сдвинулись с места, потому что не понимали бы, что им можно, а что нельзя.
Впрочем, мне больше нравилось нынешнее положение вещей. Я не видел смысла в широком расселении. К чему все эти пространства между крохотными городками, которые могли целиком поместиться в один жилой комплекс? К чему хилые домишки, спрятавшиеся за хлипкими заборами? Беззащитность и постоянное ожидание нападения — вот что я видел в каком-нибудь гиде по «Золотому Кольцу» от 2015 года. Или просто я слишком привык, что в Рассее сплошная опасность, куда ни глянь?
Несколько раз мы замечали вдалеке машины с длинным пыльным следом и тогда старались увеличить дистанцию. Главное правило Рассеи — здесь нельзя встретить людей с добрыми намерениями, а значит, лучше не испытывать нервы друг друга на прочность.
Дорога стала ровнее, когда мы выехали на бетонку. На братьев это подействовало моментально, и они принялись наперебой рассказывать всё подряд, причём обращаясь ни к кому конкретно и ко всем сразу. Я даже не успевал понять, кто из них говорит: Даня, Ваня или Саня. Чаще их речь напоминала спор чудака с самим собой.
— Старик Митрич-то хорош! Катьке своей муженька доброго подобрал. Такой и в обиду её не даст, и в кулаке особо не зажмёт.
— Почему доброго? Совсем обычного. Выпить, правда, не любитель, но это сейчас Катюха махом вылечит. А в остальном — мужик как мужик.
— Чёй-то не любитель он выпить? Мы с ним на эту масленицу хорошенько так погудели. Митричу даже пришлось с ружьишкой в амбаре дежурить, чтоб мы его брагу с концами не вылакали.
— На масленицу? А я где был? На крещенье, помню, в проруби на спор плавали…
— Да ладно брехать-то! В проруби… Десять градусов тепла было, вы где прорубь-то отыскали? Небось, с ванной перепутали.
— И прорубь была, и крест был. А ты, ежели не знаешь, то лучше помалкивай.
Так они и болтали до той самой минуты, пока не показался бетонный забор старого подшипникового завода. Кочевники любили такие стоянки, потому как и защита вокруг имелась, и крыша над головой. Да и скоту место найти не проблема. Территория обычно охватывала внушительные пустые участки земли, на которых деятельные поселенцы в первые же дни строили избы, где жить было куда приятнее, чем среди голых бетонных стен, и распахивали поле под посадки. Всего через пару месяцев стоянка превращалась в обжитую деревеньку, а через год-другой и вовсе казалось, что по-другому и не было никогда. Всë при хозяйстве, всë помыто и прибрано.
