Я обернулся, чтобы поднять рукавицу, и почувствовал, будто горячий туман залил мне глаза. Вот кому принадлежал голос — парашютисту Проскурову, из-за которого мое сердце так долго обливалось кровью! Разум, глаза отказывались признавать это, но факт — налицо. Хорошо врезавшаяся в память внешность Проскурова, сухой блеск в глазах, рыжие волосы, и сейчас спадающие из-под шапки кубанки на большой лоб. Так вот кто скрывался под личиной советского офицера!
Значит, парашютист Проскуров — очередная провокация Гюберта, рассчитанная на проверку моей личности. Теперь все ясно. Все: и стрельба, и шум в лесу, и допрос с истязаниями, и совместная ночевка в одной комнате. Отличная инсценировка, заранее, с расчетом, продуманная хитрым врагом.
Я смотрел в спину предателю, удалявшемуся в сопровождении двух полицаев.
Проскуров меня не узнал: как всегда, посещая город, я надел темные очки, сильно менявшие мою внешность.
Шел я теперь медленно, и Кольчугин вскоре догнал меня.
— Филимоныч… — нерешительно начал я, и старик почувствовал в моем голосе волнение.
— Что, Кондратий Филиппович?
— Видишь, пошли трое?
— Ну, вижу, и видел, откуда вышли.
— Надо обязательно узнать, кто этот, в серой кубанке.
Дед ухмыльнулся:
— А чего узнавать, когда я и так знаю!
— Кто же это?
— Наклейкин. В гестапо работает… диферентом, что ли.
— Референтом?
— Во-во, референтом! Предатель…
— Ну ладно, подробно после поговорим, — сказал я и отделился от Фомы Филимоныча.
Криворученко стоял недалеко от бани и разглядывал какое-то новое объявление. Я прошел мимо, дал понять, что нужно следовать за мной, и зашагал дальше. Фома Филимоныч топтался на перекрестке с кисетом в руках и не торопясь крутил цыгарку. Старик выигрывал время. Все трое без слов, без жестов понимали друг друга. Когда я приблизился к Фоме Филимонычу метров на сорок, он задымил «сверхмощной» закруткой и пошел налево. Я, не останавливаясь, медленно последовал за ним, а спустя некоторое время двинулся следом и Криворученко.
Неожиданно Фома Филимоныч исчез — он юркнул в щель между куском деревянного забора и грудами наваленного кирпича. Я приметил, куда он скрылся, и уверенно зашагал к развалинам. Здесь, по всем признакам, когда-то стояло большое здание. Фугаска превратила дом в груды камня и щебня. На заборе я увидел страшную надпись на немецком языке: «Ахтунг! Флекфибер!» («Внимание! Сыпной тиф!»)
Нырнув, так же как и Фома Филимоныч, в узкий проход, я оказался в небольшом дворе. Опаленные, почерневшие от дыма кирпичные стены резко вырисовывались на фоне белого, чистого снега.
«Где же ютится дедок?» — мысленно спросил я себя, разглядывая двор.
Расчищенная дорожка вела в глубь развалин. Я зашагал по ней. Сзади послышался скрип шагов. Это шел Криворученко. И прежде чем я успел оглянуться, Семен принялся сжимать меня в своих объятиях.
— Экий, брат, ты медведь! — отшутился я. — Ну-ну, пойдем скорее. — И я потянул его за собой.
Криворученко не хотел итти ни сзади, ни впереди, а только рядом. Я шагал по дорожке, а он по глубокому снегу, бережно поддерживая меня, точно невесту.
За пожарищем мы увидели жилище Фомы Филимоныча. Это была землянка, заваленная снегом. Наружу выглядывала железная труба, из которой вперемешку с густым дымом вылетали искры. Старик ждал нас у входа.
— Прошу в хоромы, — засмеялся он и потянул нас за собой вниз по ступенькам.
Землянка не имела окон, но была высока, даже Криворученко мог стоять, не нагибая головы.
В первую минуту здесь трудно было что-нибудь увидеть, кроме маленькой керосиновой лампы. Лишь когда Фома Филимоныч сказал: «Знакомьтесь с моей наследницей», я, вглядевшись в полумрак, заметил тоненькую, стройную девушку.
Фома Филимоныч вывернул фитиль в лампе, и стало светлее. На меня смотрели по-детски чистые, вдумчивые и немного печальные серые глаза. Девушка подала мне маленькую горячую руку и назвала себя Татьяной.
Пожимая ей руку и неуклюже раскланиваясь, Семен так внимательно посмотрел на Таню, что она смутилась.
Я познакомил Криворученко с Фомой Филимонычем.
— Так это ты пароль Кондратию Филипповичу принес? — спросил дед.
— Я, Фома Филимоныч.
— От кого узнал?
— От командира партизанского отряда. А лесник вам привет передал…
— Это Трофим? — перебил Фома Филимоныч.
— Да, Трофим.
— Трофим Степанович?
— Да, Трофим Степанович.
— Видать, Трофим Степанович тебя и с партизанами связал?
— Он, — ответил Криворученко.
Мне хотелось получше рассмотреть Семена.
Я взял его за плечи, повернул к лампе и внимательно вгляделся в обросшее бородой и продубленное морозами лицо.
— Как я волновался за тебя!.. — сказал я ему.
— А, думаете, я нет?
— Тут, брат, происшествие было, и я почему-то решил, что именно ты попал в лапы Гюберта.
— Я? — удивился Криворученко.
Пришлось рассказать все о Проскурове.
— Ну и куда он девался, Проскуров? — спросил Семен.
— Только что повстречал его.
— Сейчас? — еще больше удивился Криворученко.
Насторожились Фома Филимоныч и Таня. Старик прищурил глаза и внимательно смотрел на меня.
— Да, сейчас, — подтвердил я. — Проскуров — это Наклейкин, работник гестапо.
