— Шесть человек и два фашиста, — уточнил Фома Филимоныч.
— А груз?
Я пояснил, что, кроме оружия, мешка с документами и личных вещей, мы ничего не имеем. Удовлетворенный ответом, пилот выразил желание осмотреть наш «аэродром» и попросил для этой цели провожатого.
Сопровождать его вызвался Березкин. Вместе с ним пошли партизаны и два бойца, вооруженные пулеметами.
Я улегся на траву, под крыло самолета. Моему примеру последовали остальные.
— Как дела на нашей стороне? — поинтересовался Логачев.
— Обстановка напряженная, — сказал майор. — Внимание всех приковано к Орловско-Курской дуге. Враги стягивают туда очень много сил. Трудно будет, но и там фашисты будут биты.
— Русский человек все трудности одолеет. Важно, что матушка Москва устояла, — сказал Фома Филимоныч.
— А вы москвич? — спросил его Петрунин.
— Ну что ты! Какой там москвич!
— А бывали в Москве?
— Отродясь и в глаза не видал. Может быть, теперь доведется взглянуть.
— Теперь безусловно удастся, — заверил его Петрунин.
— А что слышно насчет партизан? — спросил кто-то.
Майор рассказал, что партизанское движение стало всенародным и слава о нем гремит на весь мир. На борьбу с захватчиками поднимаются всё новые и новые силы. В тылу у немцев есть целые районы, где восстановлена советская власть.
Он назвал много фамилий: Дука, Ковпак, Ромашин, Емлютин, Бондаренко, Федоров, Сабуров. Эти люди показали себя талантливыми организаторами, блестящими командирами, бесстрашно ведущими за собой боевые отряды мужественных партизан. Их имена знает теперь вся Советская страна.
Беседу нашу нарушил вернувшийся с поляны пилот:
— Товарищи, пора грузиться!
Мы быстро и молча поднялись.
— А как же я? — растерянно спросил Ветров. — Через пять минут у меня сеанс.
— Может быть, отставим передачу? — предложил майор Петрунин.
Я не хотел отменять сеанса, чтобы не возбудить беспокойства на Большой земле.
— Быстро и коротко передай, что все в порядке и через несколько минут будем в воздухе, — сказал я Ветрову и вместе с партизанами и Филимонычем направился в лес за Гюбертом.
Если до прибытия нашего самолета у Гюберта и могли возникнуть какие-нибудь надежды на спасение, то теперь и ему было ясно, что уйти из наших рук не удастся. Гюберт отказался встать на ноги и итти к самолету. Приказание подняться ему повторили несколько раз, но оно не возымело действия.
— У моего начальника, видать, заскок приключился, — насмешливо сказал Филимоныч и постукал себя пальцем по лбу. — Его просят по-хорошему: пожалуйте, дескать, в самолет, а он ломается.
— Убивайте на месте!.. — задыхаясь от бессильной злобы, проговорил Гюберт. — Никуда не пойду!
— Пойдешь, господин хороший! — сказал Филимоныч. — А не пойдешь, так волоком потянем.
Подошел рослый партизан. Узнав, в чем дело, он без посторонней помощи взвалил Гюберта себе на плечо и, не обращая внимания на его сопротивление, потащил к самолету.
Похитун стоял не двигаясь.
— Эй, как вас там! Господин на тонких ножках! — крикнул ему пожилой партизан. — Вам особое приглашение?
Похитун направился к самолету.
В самолете Гюберт, видимо, одумался, стал вести себя благоразумнее. Его вместе с Похитуном усадили впереди.
— Все в сборе? — спросил пилот.
— Все.
— Залезайте!
Начали прощаться с партизанами. И пробыли-то вместе всего несколько часов, а прощались, как давние знакомые, как друзья.
Мы садились в самолет. Партизаны бежали к лошадям.
— Руку дайте! Не влезу, — раздался внизу голос Ветрова.
Очутившись уже в самолете, Сережа вынул из-за пазухи белку и передал ее Тане. Зверек вспрыгнул на плечо девушки и, не обращая никакого внимания на присутствующих, начал деловито отряхиваться и приглаживать свою взъерошенную шубку.
— Скажи пожалуйста! — удивился пилот. — Впервые вожу такого пассажира!
На лице Гюберта, наблюдавшего эту сцену, я заметил ироническую улыбку. Встретившись со мной взглядом, он сощурил глаза, а затем закрыл их, делая вид, будто дремлет.
Взревели моторы, заколебался и вздрогнул самолет. Белка в испуге юркнула Тане под платок. Самолет вырулил к краю поляны, развернулся, замер на несколько секунд на старте, потом закачался и стремительно понесся вперед, оставив позади себя костры и «аэродром».
У Филимоныча и у Тани вид был возбужденный — они впервые поднялись в воздух. Старик оглядывал внутренность самолета, ощупывал рукой прочность сидений, осторожно нажимал ногой на пол.
Рядом со мной сидел Березкин; он с грустным лицом смотрел в одну точку и о чем-то сосредоточенно думал.
— Что загрустил? — крикнул я ему на ухо.
Он немного помедлил с ответом, потом сказал:
— Что-то теперь делать будем?
Состояние Березкина мне было понятно. Время действительно пробежало очень быстро. Кажется, совсем недавно, всего лишь несколько дней назад, я покинул Москву и вот теперь уже возвращаюсь обратно.
…На востоке начали показываться розовые полоски рассвета. Приближались к Москве. Высота, на которой мы шли, достигала четырех тысяч метров, но теперь самолет начал снижаться. Когда стрелка показала шестьсот метров, мы увидели внизу огни ракет.
Москва!
