В Берлине известие об этом демарше Молотова вызвало такое беспокойство, что Риббентроп счёл нужным немедленно направить меморандум Гитлеру, в котором указывал, что при подписании секретного дополнительного протокола от 23 августа 1939 г. «Советский Союз подчеркнул свою заинтересованность в Бессарабии» [463]. На следующий день Риббентроп послал телеграмму Шуленбургу, в которой просил передать Молотову, что Германия, оставаясь верной московским соглашениям, «не проявляет интереса к Бессарабии», но зато считает «притязания Советского Союза на Буковину чем-то новым» [464]. Выполняя это поручение Риббентропа, Шуленбург заявил Молотову, что «присоединение к СССР Буковины, которая никогда не принадлежала даже царской России, вряд ли может содействовать мирному решению проблемы». Молотов в ответ выдвинул чисто геополитический аргумент, сказав, что «Буковина является последней недостающей частью единой Украины и по этой причине Советское правительство хотело бы, чтобы этот вопрос был решен одновременно с бессарабским» [465]. На следующий день Молотов сообщил Шуленбургу, что, учитывая возражения германской стороны, Советское правительство «решило ограничить свои требования северной частью Буковины» и надеется, что «германское правительство… срочно посоветует румынскому правительству подчиниться и принять советские требования, так как в противном случае война окажется неизбежной» [466].
Германское правительство решило удовлетвориться этой «уступкой» и передало 27 июня румынскому правительству совет «уступить требованию Советского правительства» [467]. Однако в германских руководящих кругах это решение вызвало сильнейшее раздражение, о чём свидетельствуют, в частности, дневниковые записи Геббельса: «25 июня. Сталин сообщает Шуленбургу, что намерен действовать против Румынии. Это снова противоречит нашей договорённости. Посмотрим… 29 июня. Румыния уступила Москве. Бессарабия и Северная Буковина отойдут к России. Для нас это никоим образом не является приятным. Русские используют ситуацию» [468].
Заручившись согласием Германии на новую аннексионистскую акцию, Молотов заявил 27 июня посланнику Румынии в СССР, что завтра же советские войска вступят на территорию Бессарабии и Северной Буковины, с тем чтобы оккупировать эти территории в течение 3—4 дней [469]. Впрочем, немцы, уже тогда считавшие не исключённым нападение Германии на СССР, конфиденциально дали румынским руководителям успокоительные заверения, что эти территориальные уступки носят временный характер [470]. Германский военный атташе заявил румынскому министру обороны: «Отдайте Советскому Союзу всё, что он просит. Через несколько месяцев мы поможем вам забрать всё обратно с прибавлением территории» [471]. Так советская аннексия фактически толкнула Румынию в объятья Германии, сделав её союзницей последней в войне против Советского Союза.
В беседах с Чуевым, путаясь в некоторых деталях переговоров по этим вопросам, Молотов тем не менее довольно точно, с самодовольным цинизмом изложил характер своих разговоров с немцами: «Предъявляют требование: границу провести так, чтобы Черновицы [472] к нам отошли. Немцы мне говорят: „Так никогда же Черновиц у вас не было, они всегда были в Австрии, как же вы можете требовать?“» — «Украинцы требуют! (отвечает Молотов.— В. Р.). Там украинцы живут, они нам дали указание! (sic! — В. Р.)… Украинцев надо же воссоединять!.. А украинцы теперь — и Закарпатская Украина, и на востоке тоже украинская часть, вся принадлежащая Украине, а тут что же, останется кусок? Так нельзя».
«Как это называется? (— продолжает свой рассказ Молотов.) — Буковина. [Шуленбург] вертелся, вертелся, потом: „Я доложу правительству“. Доложил, и тот [Гитлер] согласился.
Никогда не принадлежавшие России Черновцы к нам перешли и теперь остаются. А в тот момент немцы были настроены так, что им не надо было с нами портить отношения, окончательно разрывать. По поводу Черновиц все прыгали и только удивлялись» [473]. В результате «бессарабского похода» Румыния потеряла треть своей территории.
Новая аннексия Советского Союза получила циничное одобрение Черчилля. 4 июня Майский сообщил в Москву, что Черчилль в беседе с ним очень интересовался событиями в Бессарабии и Северной Буковине и спрашивал, не означает ли захват этих территорий возврат к империализму царских времен. «Я разъяснил ему истинный смысл наших действий,— писал Майский.— Черчилль внимательно выслушал и затем с усмешкой сказал: „Может быть, Вы и правы. Но если Ваши действия даже продиктованы не старым царём, а новым советским империализмом,— что с того, у меня нет возражений“» [474].
XII
Троцкий о социальном характере советской экспансии