Конец сказки полностью

«Все-таки это сон, – наконец, решил Андрей. Реалистичный до неправдоподобия, и тем не менее, сон. – Я-то нахожусь в Крыму. – Ну да, это он точно помнил. – Ликвидирую, можно сказать, Вацлава Збигневовича Бонифацкого по заданию самого Артема Павловича Поришайло. А во сне, к вашему сведению, господа, ничего плохого случится не может, потому… Потому, что все плохое уже случилось в реальности. Ты там умер, а теперь на практике проходишь то, о чем писал доктор Моуди в своей долбанной книге». – Научно-популярная (как выражались тогда) работа доктора Моуди[55] попалась Андрею в детстве, ее, естественно, никто не тиражировал типографским способом. Она, как и большинство прочих западных бестселлеров, проникавших через Железный занавес, чтобы ходить затем по рукам населения «самой читающей в мире страны», была размножена на ротапринте. Или каким то другим, кустарным способом, существовавшим до наступления Эпохи Ксероксов.

Так вот. Если доктор Моуди описывал какой-то коридор в преддверии Чистилища со слов тех счастливчиков, кого врачам реанимационной бригады, в конце концов, удалось вытащить обратно, то кто мог знать, что находится внутри, за коридором?

«В любом случае, – решил Андрей, – сон это, или даже предсмертный бред, и за дорогой следить глупо. Какие опасности могут подстерегать спящего в постели, а тем более – мертвеца в гробу?»

Впрочем, движение на улице отсутствовало, и если бы не легкое покачивание ветвей, да коровы, лениво помахивающие хвостами, и, быть может, пара кудахчущих куриц, преследуемых расфуфыренным индюком с красным, воинственно вибрирующим зобом, то, что было вокруг, вполне можно было принять за картинку. За цветную открытку из киоска.

Правда, по приближении к центральной, с позволения сказать, части Дубечков трафик несколько оживился. Навстречу Андрею начали попадаться местные жители, велосипедисты и велосипедистки, возвращающиеся с продуктового базара или из лавки потребкооперации, где иногда можно было купить хлеб. Их неопределенного цвета «Украины» были обвешаны обтрепанными сумками. Мужчины были в кепках и пиджаках, женщины носили платки и цветные юбки. Натруженные ноги месили педали, словно белье в тазу, но велосипеды все равно шли тяжело, поскрипывая цепями и сидениями на пружинах. На Андрея никто не обращал внимания, словно его вообще не было.

Разминаясь с велосипедистами, Андрей попробовал дорисовать им в воображении соломенные широкополые шляпы. Поскольку лица и так были скуластыми (а какими им быть еще, после трехсотлетней монголо-татарской оккупации?), получился чистой воды Вьетнам, или, скажем, Кампучия.

«Я в Ханое», – ухмыльнулся Бандура, хоть вообще-то ему было не до смеха.

«Ты это брось, парень, – предостерег бдительный внутренний голос, – доиграешься, прилетят американцы, начнут сбрасывать на головы напалм».

«Это невозможно, чувак».

«Если до тебя еще не дошло, то прислушайся к моим словам: теперь возможно практически все».

Дорога шла под уклон, постепенно его велосипед набрал приличную скорость. Это не удивило Андрея, рельеф местности он знал по памяти. Центр Дубечков располагался в низменности, чуть дальше должны были быть озера, в которых раньше водились караси. Там он с друзьями купался дни напролет, когда был мальчишкой. Старый же, построенный его прапрадедом дом находился на окраине, практически на вершине гребня, тянувшегося с востока на запад, и защищавшего городишко зимой от студеных северных ветров. Здесь, на холме, который дед Андрея в шутку называл местным, дубечковским Монмартром, редко стояли скромные одноэтажные дома с удобствами во дворе, размежеванные кривыми и узенькими улочками, непроходимыми ни осенью, ни весной, в распутицу. Зато летом, стартовав от родной калитки, Андрей преспокойно катил вниз, до самого сельсовета, ни разу не провернув педалей.

«Так и делал, – подумал Бандура, – когда дед посылал меня за керосином, спичками или другими продуктами цивилизации, которых не добудешь, ведя натуральное хозяйство».