– Трусишка зайка серенький, – пропела Юлия. Ее глаза блестели не совсем здоровым огнем, Боник сообразил, что девушка навеселе. Очень мягко выражаясь. Если выражаться точнее, то она основательно набралась, пока они с Витряковым отсутствовали. Причин такому поведению могло быть несколько, они мигом проплыли у Боника в голове, пока он на нее смотрел. Юля могла загрузиться, все еще переживая вчерашнюю безобразную выходку Витрякова, когда сам Боник тихо умыл руки. Могла провожать Леню в последний путь, или, наконец, просто нализаться безо всяких причин, такое тоже случалось не редко.
– Я просто вымотался, – сказал Боник, пока не зная, чего ему ожидать от любовницы, Юлия, в подпитии, была способна на многое.
– Так отметим? – повторила она, с некоторым трудом покидая кресло. Платье, задравшееся гораздо выше колен, так и осталось висеть на бедрах.
– Э… – с сомнением начал Бонифацкий, подумав, что их отношениям, пожалуй, не помешает непродолжительный такой таймаут. До тех пор, пока все не успокоится. Пока не придет в норму, и люди не свыкнутся с мыслью: Огнемет мертв, окончательно и бесповоротно, а его партнер и друг Вацлав Збигневович жив и процветает. Делает, что хочет с наследством Леонида Львовича, в том числе – с Юлией, которая, по большому счету, мало чем отличается от какой-нибудь античной амфоры из коллекции или пригнанного из Германии лимузина.
– Опять сцышь? – поинтересовалась девушка. В голосе сквозила пьяная бравада. Боник решил, что глупо отрицать очевидное.
– Опасаюсь, – он кивнул, занимая освобожденное ей кресло. В камине трещали полешки, распространяя тепло по всему обширному кабинету. – Опасаюсь, и правильно делаю. Ты же не хочешь, детка, чтобы подонки, которых набрал себе Огнемет, сообразив про нас, что к чему, начали говорить: не успел Огнемет остыть, как его друг Вацик залез на его жену? По-моему, нам обоим это не нужно. Это, если хочешь знать, чревато…
А мне до жопы, что они там будут думать, своими рогатыми башками! – с вызовом заявила Юля и опорожнила бокал. Пепел с сигареты упал, она растоптала его ножкой, обутой в элегантную черную туфельку от «Pettinari»,[65] за которую покойный Витряков на прошлой неделе вывалил без малого три сотни баксов. – Это мурло поганое, дружок твой конченый, козел, мне вчера всю задницу порвал! Сидеть, б-дь, больно! И ходить – тоже. Что они будут болтать, подумать только?! А что они вчера обо мне болтали, когда меня Винтарь как хотел, имел?! А что ты себе думал, Вацик?!
– Я, – Бонифацкий сделал неопределенный жест рукой. – А что я мог сделать, детка? – это прозвучало заискивающе, но Боник был совершенно искренен с ней сейчас. – Ворваться в комнату и застрелить его?!
– А хотя бы и так, б-дь!
– Но его гориллы меня в пять минут на куски порезали бы, после этого.
– Ну и что с того?!
– Как что с того? – поперхнулся Вацлав Збигневович.
– Ты сцыкун! – констатировала Юля. Буря прошла, она снова улыбнулась. Боник тяжело вздохнул. Свинтил крышку с бутылки, плеснул себе коньяка. Выпил, закусил долькой лимона.
– Может, ты и права, – сказал Бонифацкий, выплевывая косточки. – Зато я живой, в отличие от него.
– А я тебе о чем?! – оживилась Юля. – Я хочу это отметить, ясно? То, что он гребаный мертвяк. Погудеть, понял?! Жаль, что я не могу с тобой трахнуться на его паршивой могиле. У него – даже могилы нет, чтобы на нее насрать!
– Тем больше оснований быть осторожными, – сказал Боник. – Раз могилы пока нет. Ясно? – Коньяк согрел пищевод, но не утолил голод, хоть в студенческие годы один из его приятелей по комсомолу утверждал, что пьяный, мол, не голодный. Наверное, это правило действует на молодых мужчин, не распространяясь на людей зрелого возраста.
– Насрать на осторожность, – сказала Юля. Пересекла разделявшее их расстояние не очень твердой походкой и поставила ногу на подлокотник кресла.
– Целуй, – распорядилась она. Ножка выглядела безукоризненно, от каблучка до бедра. Боник поморщился, как от легкой зубной боли или, быть может, судороги. Он был бы рад последовать приглашению, но, не здесь и не сейчас.
– Не сейчас, сладенькая. И не здесь! – взмолился Вацлав Збигневович.
– Здесь и сейчас, – настаивала Юля.
– Вечером…
– Уже вечер.
– Попозже. Через час…
– Вот спасибо, облагодетельствовал, папик. А я уж думала, ты собрался поститься сорок дней.
– Не поститься, а воздерживаться.
– Да какая разница?
– И, пожалуйста, не называй меня папиком.
– А ты целуй! – сказала она с нажимом.
– Я приказал Жорику растопить баньку.
– Жорик тоже участвует?
– Перестань. – Ему было часто очень сложно с ней, поскольку ее действия невозможно было спрогнозировать заранее. Что у Юлии на уме, он никогда толком не знал. Впрочем, кроме выпивки, секса и шмоток там редко когда что бывало. Одновременно, именно это сводило его с ума, такого предусмотрительного и прагматичного.
– Поцелуешь разик, и я отцеплюсь до вечера, – очень серьезно пообещала девушка. Он не поверил, но все равно приник к ее ноге губами флейтиста, проверяющего новый инструмент. Кожа чуть выше колена была теплой и нежной, как у ребенка.
