Конец сказки полностью

– Вы уж простите, Вацлав Збигневович, за задержку. Не хотел Тамару одну оставлять, с этими недоумками. Помог ей, немного, на кухне. А то, знаете, они такие взвинченные приехали, хотя пока и трезвые, что… черт знает, чего от них ждать.

Боник кивнул. Это было понятно.

– Прикажете сюда подавать?

– Каменку раскочегарил?

– Как велели, Вацлав Збигневович.

– Тогда там мне столик и накрой. Понятно?

Особняк в Ястребином, помимо всех прочих неоспоримых достоинств и благ, появившихся в результате технического прогресса и практически неограниченных (по общепринятым меркам) денежных средств, позволяющих этими достижениями пользоваться, мог похвастать отменной финской баней, обустроенной в цокольном этаже. К услугам посетителей была собственно каменка, оборудованная великолепными лавками из бука и чудесный, сверкающий мрамором бассейн, наполненный чистейшей артезианской водой, пропущенной через пару изготовленных в Китае фильтров. Несколько уютных комнат для отдыха, снабженных добротными лежаками, были хорошо знакомы полусотне ялтинских проституток, которых Витряков на выбор таскал сюда, когда они с Бонифацким ехали, например, охотиться.

Распорядившись насчет ужина и сауны, Бонифацкий положил на язык таблетку аспирина, запил из бутылки минералкой и неторопливо отправился в направлении спальни, куда Белый должен был доставить разбушевавшуюся Юлию. В коридоре он заметил плечистую фигуру телохранителя. Больше там никого не было. Белый стоял на посту, прислонившись плечом к стене, меланхолично ковыряя в зубах огрызком спички. При виде шефа от отстранился от стены, приняв вертикальное положение.

– Как дела, Славик? – спросил Бонифацкий.

– Уже терпимо, – отвечал телохранитель.

– Бушевала? – поинтересовался Боник.

– Не то слово. Полрожи мне исцарапала, – Белый показал на щеку, располосованную, как чистый лед коньком. Кое-где из раны сочилась кровь, щека опухла и была пунцовой.

– Ого! – сказал Боник, – надеюсь, дружок, ты пострадал не потому, что, например, под шумок решил слазить к ней в трусы?

– Так на ней трусов не было, – надулся телохранитель.

– Ну, так, тем более. – Боник смерил его недоверчивым взглядом, Белый не отвел глаза.

– Я, Вацлав Збигневович, не мальчик. Руки при себе держать умею. В курсе дела, куда лазить, а куда – себе дороже.

– Хорошо, коли так, – Боник потянул носом, уловив легкий запах спиртного, который шел от телохранителя.

– Хлебнуть успел? – осведомился Бонифацкий.

– Уже и пивка дернуть нельзя? В качестве обезболивающего средства.

– Гильотина, – твое обезболивающее средство.

– Чего-чего?

– Ладно. – Вообще-то Бонифацкий готов был держать пари, что идиоту налила стаканчик-другой сама Юлия, перед тем как они из-за чего-то поцапались. Например, из-за слишком длинных лап телохранителя, или, напротив, до-обидного коротких. Но, он не был настроен заниматься выяснением подробностей. Ему и без того хватило неприятностей на сегодня, на завтра, и, пожалуй, на всю неделю вперед. Если ваша женщина не дура погулять, а вы ревнивы, но еще не подготовили себя к тому, чтобы выпустить ей кишки, как Отелло Дездемоне, не следует падать ей, как снег на голову, раньше срока возвращаясь с работы или из командировки, вот и все. – Ладно, – повторил Бонифацкий. – Здорово, говоришь, шумела?

– Мрак…

– Давно утихомирилась?

– Минут двадцать как – ни гу-гу.

– Значит, успокоилась? Вот и славно, вот и хорошо, что успокоилась. Давай сюда ключи, Славик, и иди-ка ты, дружок, погуляй.

Как только Белый, передав ему связку, исчез за углом, Боник прильнул ухом к двери. В спальне царила абсолютная тишина.

«Заснула, что ли?» – подумал Бонифацкий, переступая с ноги на ногу. Тупая боль из мошонки распространилась в низ живота, но Боник все еще рассчитывал поправить положение, не без помощи Юлии. Он постоял минуты три, тщательно прислушиваясь, но из комнаты не доносилось ни звука. Тогда он осторожно стукнул пару раз по двери костяшками указательного и среднего пальцев. Это не принесло никаких результатов. Та же тишина, нарушаемая лишь грубыми голосами головорезов за столом, доносящимися снизу, с первого этажа.

– Детка? – ласково позвал Бонифацкий. – Юленька? Это я. Открой.

Если она и услышала его, то не подала виду.

– Ну же, хорошая, не дуйся. Мы одни… Пойдем, я приказал накрыть столик – в сауне.

Она снова проигнорировала призыв. «Неужели все-таки надралась как сапожник, и спит?», – мелькнуло у Бонифацкого, и он почувствовал легкое пока раздражение, нарастающее вместе с болью в паху. Что-то, а выпить она была не дура, а, перепив, проваливалась в сон, беспробудный, как летаргия.

– Детка? – повторил Бонифацкий. – Сладенькая? Хватит дуться, пусти меня. Открой, слышишь?