— Все, все, все до точки! Ей-богу, таких оборотов речи я не слыхивал с тех самых пор, как три оборванца ломились в трактиры…
Князь пытался разобраться в Той чепухе, которую я нес без остановки: он провел ладонью по лбу, щелкнул пальцами — и опять стал кроток, как овечка. Льщу себя мыслью, что моя болтовня образумила его.
Но едва настроение князя изменилось к лучшему — нахмурился в свою очередь мой хозяин. Он стоял перед нами, и тучи на его челе давали понять, что князь перешел границы. «Это как же он со мной разговаривает? — подумал Стокласа. — Так-то он исполняет мои желания! Так-то ведет себя человек, которого я приютил! Что же, он не питает ко мне ни капли уважения?» Задаваясь подобными вопросами, управляющий вознамерился было выйти из комнаты, но ему суждено было подвергнуться новому испытанию: в дверях он столкнулся с Хароусеком.
Упомянутый крестьянин был само добродушие, и едва Пустина заикнулся, что хозяин желает загладить несправедливость, допущенную по отношению к нему, Хароусек тотчас бросил свою работу и отправился в замок. Они с управляющим обменялись рукопожатием и, оставив в стороне разбор обоюдных обид, весело приступили к делу — то есть к английскому ленчу. За столом оба говорили друг другу вежливые слова, как это принято между соседями, и хлопали друг друга по коленям, и называли друг друга на сектантский лад «паном братом». И пока наш адвокат теребил салфетку, Хароусек с хозяином умяли по нескольку соленых рогаликов и несметное количество ветчины. Когда согласие было полностью восстановлено, хозяин повел примерно такую речь:
— Вы да я, друг мой, оба мы, право, в одинаковом положении. Эх, ругаться неохота, а только крестьянина всегда бьют.
С этими словами Стокласа положил вилку и, стараясь держаться с грубоватой простотой, утер губы тыльной стороной ладони.
Коли вы это обо мне, — отозвался Хароусек, — то тогда, пожалуй, правда ваша. Я бы мог показать вам славные синяки на моей спине.
Ну, ну! — ответил мой хозяин. — Это дело поправимое! Вот я позову Алексея Николаевича — пусть попросит у вас прощения.
Вот это по мне! — воскликнул крестьянин. — Притащите его за уши, а уж я ему все верну, да с процентами!
То есть вы его… надеюсь… простите, — возразил пап Стокласа. — Ах ты боже мой, ведь это просто старая привычка, и ничего больше! Ну конечно же! Не станете же вы руки марать, тем более если он принесет вам свои извинения!
Клянусь всеми рогатыми! Ваша правда — пускай извинится, а колотушки я ему после верну.
Мой хозяин смекнул, что время звать полковника еще не подоспело, и крикнул, чтобы подали еще бутылку вина. Когда это было сделано, он (с помощью адвоката) не переставал подливать гостю, пока тот с благословения божий не опорожнил всю.
— Так, — молвил управляющий, когда Хароусек осушил последнюю рюмку, — а теперь пора сбегать и за князем. Пейте, ешьте, друзья, а я вернусь в одну минуту.
— Да господи боже, — отозвался Хароусек, — я с вами пойду, ништо мне.
Хозяин взялся его отговаривать.
— Вот еще! — сказал он. — Не станете же вы заискивать перед ним? Нет, это не дело — пускай уж князь сам к вам явится.
И шмыгнул в дверь. Что было дальше?
Да ведь мы уже слышали: Стокласа сцепился с князем. Но эта сцена закончена, и сейчас в дверь входит Хароусек.
Поздоровавшись, он берет с места в карьер:
Побои, которые я схлопотал, ваши удары и ваша брань больно жгут меня, ей-ей! Что ж, потолкуем об этом, ладно? Наперед перетряхнем дельце, а там и повернем куда надо. Право слово, я чертовски рад…
Милый друг, — вступает тут наш управляющий, — у князя Мегалрогова сейчас нет времени. Зайдем попозже…
А, здорово живешь! — перебивает хозяина князь, помахивая нагайкой. — Так ты и есть тот самый Хароусек, и хочешь потолковать со мной? Ладно, давай-ка сядем… Чья очередь начинать?
Чума вас возьми! — восклицает Хароусек. — Бросьте-ка свой кнут — мне он вовсе без надобности!
Услышав такие слова, князь засмеялся и ответил, что если он не будет постегивать себя по икрам, то утратит треть своего красноречия. Далее, желая привести пример, до чего слово связано с жестом, он сослался на проповедника по имени Эфраим, который не мог продолжать проповеди, не ухватив правой рукой левую, ибо тогда он начисто терял нить рассуждений.
Мы с паном Стокласой слушали полковника с крайним нетерпением. Подобная болтовня, да еще в столь неподходящий момент, претила нам. Нас занимало иное — мы молились, чтобы дело кончилось добром. Но как могли мы остановить обоих говорунов? Стоило одному начать, как другой уже выпаливал ответ…
А сушняку тому грош была цена, только вы не думайте, будто я хотел его украсть.
Наоборот! Вы именно его украли, и я думаю, что это был вовсе не сушняк, а прекрасная, здоровая и стройная сосна.
Ха-ха-ха! Скажете тоже — украл! Украл на участке, который почитай что мой собственный! Нет, тут бы наш пан адвокат выразился, что вы малость преувеличиваете.
