Голов у зверюги было семь, а морды были разные. Одни – страшные как смертный грех, другие – щерящиеся, лукавые, но все какие-то не похожие на змеиные или горынычьи, будто человечьи лица, хотя и противные до жути. И Марию Ивановну впервые в жизни посетило сожаление, что не умеет она фотографировать. Да и фотика у неё не было, а ведь мог бы быть. Прошлым летом парнишка какой-то приходил, трясся весь, предлагал, новый, хороший. Просил пятьсот рублей, да она, дура, пожадничала, отказалась, была бы вещь в доме. Но даже если бы и был, не брать же его с собой ночью на огород? Хотя, что это она, совсем дурная стала, нельзя же сфотографировать сон, так что нечего и жалеть, фото-то в любом случае не получилось бы.
Разномастные головы щетинились множеством острых рогов, похожих на бычьи, и Мария Ивановна с третьего раза насчитала их ровно десять.
– Не хватает! Голов семь, а рогов всего десять, а нужно четырнадцать. Ненормальный какой-то, урод недотыканный. Некоторые рожи у него как у носорога – однорогие. Нет, у носорога рог-то на носу, а у этого на темечке почти. А может, ему кто рога пообломал? Да уж, чудо-юдо страшенное.
Каждая голова гада венчалась ослепительной прозрачной короной, и женщина сразу поняла, что не просто стеклянные они.
– Гляди-ка, модник-сковородник! Хрусталя-то сколько, богато. Чего только не привидится, это ж надо – короны на сволочи такой.
Лап было двенадцать, и они тоже были разные. И Мария Ивановна даже стала загибать пальцы. Две, передние, львиные. Две медвежьи. Две вроде лошадиные, но с раздвоенными копытами. Две заячьи. Две, задние, словно у ящерицы. Да ещё торчащая посередине пуза пара огромных свинских ножек. Это смешение лап было таким гнусным, что Мария Ивановна чуть не плюнула, но отвлеклась.
Змей, точно покусанная слепнями корова, ударил длиннющим игольчатым хвостом и, как метлой, смёл им с неба вороха звёзд. Те, синие, крупные, лавиной посыпались вниз, словно перезрелые сливы с того старого дерева, что стоит у летней кухни. Его осенью лучше вообще не касаться, чуть тронь – и половина ягод уже внизу, все мятые-перемятые, только на повидло и годятся.
А чудище было уже совсем близко, почти заняло собой небо, словно огромный красный стяг, развевающийся на ветру.
– Как я сразу не догадалась: он же красный! А красных зверей не бывает. Сон, точно сон.
Змей часто и разрозненно дышал всеми своими рожами, и бока его раздувались и опадали, как у загнанной лошади. Мария Ивановна теперь отчетливо видела пупырчатую жабью шкуру на тулове гада, загнутые металлические когти на огромных львиных и медвежьих лапах, черную щетину – на лошадиных, драный серый пух – на заячьих, болотную чешую – на ящеричных. И вообще, был он грязным, замаранным, этот змей, как вывалявшаяся в луже свинья, грязь висела на нем комьями, липкая, густая, зловонная. Таким грязным, что женщине на секунду захотелось помыть его, неприкаянного.
Змей завис прямо над Марией Ивановной. Одна длинная шея вытянулась почти до земли, разглядывая ее, одноглазая харя, не мигая, уставилась прямо ей в лицо. Женщине всё было видно так, словно смотрела она через чужие, слишком сильные очки, увеличивающие лицо собеседника до сплошных морщин, пор и волосков. Детали заслоняли картину, не позволяли увидеть морду целиком, оценить выражение и намерение, и поневоле приходилось разглядывать отвратительные эти части.
А уж к виду отвратительного Мария Ивановна, всю жизнь прокопавшаяся в навозе, регулярно принимавшая роды у коровушек и свиноматок, десятки раз видевшая, как забивают кабанчиков и сама по праздникам не брезгавшая резать кур, ежедневно наблюдающая случки разных животных, придирчиво отбирающая для рыбалки самых жирных и прытких червей, была ой как привычна.
И давно знала она, что безобразное не опасно, а отвратительное может не нравиться, но пугать не должно. Потому что поганое не страшно само по себе, а всего лишь неприятно на вид, но вполне может оказаться приятным на вкус, ощупь или как-то ещё. Опасным же часто бывает именно красивое: огонь пожара или разлив реки. А тут ведь никакой опасности: не может же её съесть её собственное видение, ну в самом-то деле! И она продолжала рассматривать погань, совсем не ощущая страха.
Изгибы круто вырезанных крокодильих ноздрей, обнюхивающих, подрагивающих, сопливых. Неровности свисающего из пасти языка, слюнявого, губчатого, цвета парной говядины. Сколы и налет на огромных желтоватых клыках. Бугры и бородавки на низком скошенном лбу. Темную щетину и залысинки на острых лошадиных ушах. И женщина в мельчайших подробностях разглядела всё это уродство, прежде чем посмотреть зверю в единственный внимательный его глаз. Глаз был неописуемой, жуткой красоты, невыразимо зеленый, светящийся невиданным светом,
