– О подтасовке и речи нет, доктор Денисон, – поспешно сказал Готтштейн. – Разумеется, я ни о чем подобном не думал. Но, как известно, попытка делать выводы на самой грани известных фактов обязательно требует каких-то допущений. И вот на этой зыбкой почве вполне честный выбор того или иного допущения может бессознательно зависеть от… гм… от эмоциональной направленности. Вот почему не исключено, что свои допущения вы выбирали с заранее заданной антихэллемовской направленностью.
– Это бесплодный разговор, сэр. В то время мне казалось, что мой вывод достаточно обоснован. Но ведь я не физик. Я радиохимик. То есть был когда-то радиохимиком.
– Как и Хэллем. Однако сейчас он самый знаменитый физик мира.
– И тем не менее он радиохимик, причем на четверть века отставший от современных требований науки.
– Ну, о вас того же сказать нельзя. Вы ведь приложили все усилия, чтобы переквалифицироваться в физика.
– Я вижу, вы по-настоящему покопались в моем прошлом, – еле сдерживаясь, сказал Денисон.
– Но я же сказал вам, что вы произвели на меня большое впечатление. Все-таки поразительно, как все воскресает в памяти! Но сейчас мне хотелось бы спросить вас о другом. Вам известен физик Питер Ламонт?
– Мы встречались, – с неохотой буркнул Денисон.
– Как по-вашему, можно назвать его блестящим исследователем?
– Я недостаточно хорошо его знаю для подобных заключений. И вообще не люблю злоупотреблять такими словами.
– Но как по-вашему, можно считать, что он берет свои теории не с потолка?
– Если нет прямых доказательств обратного, то, на мой взгляд, безусловно.
Готтштейн осторожно откинулся на спинку кресла, весьма хрупкого на вид. На Земле оно, безусловно, не выдержало бы его веса.
– Можно вас спросить, как вы познакомились с Ламонтом? Вы уже что-нибудь знали о нем? Или никогда до этого о нем не слышали?
– У нас было несколько встреч, – сказал Денисон. – Он собирался написать историю Электронного Насоса –
полную и исчерпывающую. Другими словами, полное изложение дурацких мифов, которыми все это обросло.
Мне польстило, что Ламонт меня разыскал, что я его интересую. Черт побери, сэр, мне польстило, что он вообще знает о моем существовании! Но что я мог ему рассказать?
Только поставил бы себя в глупое положение. А мне это надоело. Надоело мучиться, надоело жалеть себя.
– Вам известно, чем занимался Ламонт в последнее время?
– Что вы имеете в виду, сэр? – осторожно спросил
Денисон.
– Примерно полтора года назад Ламонт побывал у
Бэрта. Я уже давно ушел из комиссии, но мы с сенатором иногда встречаемся. И он рассказал мне об их разговоре.
Он был встревожен. Он считал, что Ламонт, возможно, прав и Электронный Насос действительно следует остановить, но не видел никаких путей для принятия практических мер. Меня это тоже встревожило…
– Всеобщая тревога, – саркастически заметил Денисон.
– Но теперь мне пришло в голову… Поскольку Ламонт говорил с вами, то…
– Погодите, сэр! Не продолжайте. Мне кажется, я понимаю, к чему вы клоните, а это, поверьте, будет совершенно лишним. Если вы ждете, что я стану утверждать, будто Ламонт присвоил мою идею и я опять оказался жертвой, то вы ошибаетесь. Говорю вам это со всей категоричностью. У меня не было никакой теории. Все ограничивалось смутной догадкой. Она меня обеспокоила. Я
сообщил о ней. Мне не поверили. И я махнул на все рукой.
Поскольку у меня не было возможности найти доказательства, я больше к этому вопросу не возвращался. В
разговоре с Ламонтом я ни о чем подобном не упоминал.
Мы говорили только о первых днях зарождения Насоса.
Если его теория и напоминает мою догадку, он пришел к ней самостоятельно. И, судя по всему, его выводы выглядят гораздо убедительнее и опираются на строгий математический анализ. Я вовсе не считаю, будто приоритет принадлежит мне. Ничего подобного!
– По-видимому, теория Ламонта вам знакома.
– В последние месяцы она приобрела некоторую известность. У него нет возможности выступить в печати, никто не относится к его предупреждениям серьезно, но о них говорят. И слухи дошли даже до меня.
– Ах так, доктор Денисон. Но, видите ли, я к ним отношусь серьезно. Ведь, как вы понимаете, эти предупреждения я слышу не впервые. Сенатор же ничего не знал о первом – о вашем – предупреждении, поскольку оно не имело никакого отношения к финансовым махинациям, которые он тогда пытался обнаружить. А человек, возглавлявший расследование – это был не я, – счел вашу идею, простите меня, маниакальной. Но я с ним не был согласен. И когда этот вопрос всплыл снова, я встревожился. Я хотел поговорить с Ламонтом, но ряд физиков, с которыми я сначала проконсультировался…
– Включая Хэллема?
– Нет. Хэллема я не видел. Но те, с которыми я консультировался, заверили меня, что гипотеза Ламонта абсолютно безосновательна. И все-таки я, наверное, повидался бы с ним, но тут мне предложили эту мою новую должность… и я приехал сюда. Как и вы. Теперь вы понимаете, почему я пригласил вас к себе. Вы считаете, что ваша идея и идея доктора Ламонта верны?
– То есть приведет ли дальнейшее использование
