– Я бы ещё больше испугалась, – продолжала Нойс, –
если бы я поняла тогда всё значение этой вариации. Вернись ты один, ты бы взял меня с собой в Первобытную эпоху, и здесь из любви ко мне, из любви к человечеству не стал бы разыскивать Купера. Ваш порочный круг был бы разорван, с Вечностью было бы покончено, а мы с тобой были бы счастливы.
Но произошла случайная вариация – ты вернулся с
Твисселом. В пути он рассказал тебе о своих кошмарах, связанных со Скрытыми Столетиями, и тем самым положил начало цепочке твоих размышлений, которая заставила тебя усомниться во мне. И вот между нами аннигилятор. Это конец, Эндрю. Можешь стрелять. Ничто не помешает тебе.
У Харлана затекли пальцы, судорожно сжимающие рукоятку аннигилятора. Он переложил его в другую руку.
Неужели в её рассказе нет ни одного уязвимого места? А
он-то надеялся, что стоит ему убедиться в происхождении
Нойс, как всем его сомнениям наступит конец. Наивные мечты!
– Но для чего понадобилось отправлять меня в Первобытную Эпоху? Почему бы не покончить с Вечностью сразу, одним ударом, когда я послал сюда Купера?
– Потому что просто уничтожить Вечность ещё недостаточно, – ответила Нойс. – Необходимо свести к минимуму вероятность нового возникновения Вечности в любой форме. Мы не случайно выбрали именно этот момент. Здесь сейчас 1932 год. Мне предстоит послать письмо на полуостров, который в 20-м Столетии называется Апеннинским. Если я пошлю это письмо, то через несколько лет один итальянский физик начнёт эксперименты по бомбардировке урана нейтронами. Моё письмо –
на вашем языке – это МНВ.
Харлану стало страшно.
– Ты собираешься изменить Первобытную историю?
– Да. В этом-то и заключается моя задача. В новой, уже окончательной Реальности первый ядерный взрыв произойдёт не в 30-м Столетии, а в 1945 году.
– Ты представляешь себе, к каким последствиям это может привести? Способны ли вы понять, какая опасность грозит человечеству?
– Да. Мы знаем, что это опасно. Существует определённый риск, что Земля превратится в огромное радиоактивное кладбище. Но мы верим в разум человека.
– И что же, по-вашему, оправдывает этот риск?
– Покорение Галактики человеком. Возвращение к
Естественному Состоянию. Естественное развитие истории человечества.
– И вы ещё смеете обвинять Вечность во вмешательстве?
– Мы обвиняем Вечность в том, что она вмешивается непрерывно для того, чтобы держать человечество в тюрьме ради его безопасности. Мы же вмешаемся только один раз, чтобы Вечность никогда не смогла возникнуть.
– Нет, Вечность должна существовать; человечество может погибнуть без её руководства. – Харлан отчаянно цеплялся за остатки заученных доводов.
– Как знаешь. Выбор в твоих руках. Если ты предпочитаешь, чтобы будущее человечества диктовалось психопатами…
– Психопатами?! – взорвался Харлан.
– А разве нет? Ты ведь хорошо знаешь их. Подумай сам. Харлан с ужасом посмотрел на неё, но против собственной воли его захлестнула волна воспоминаний.
Он вспомнил, как велико бывает потрясение, когда
Ученики узнают правду о Реальности и как Ученик Латуретт из его класса пытался покончить жизнь самоубийством. Его спасли, он даже стал Вечным и составлял потом проекты Изменений, но никто не знал, какие шрамы в его душе оставила эта история. Он вспомнил кастовую систему Вечности, тщательно скрываемую тоску по родным
Временам, ненормальную безбрачную жизнь. Он вспомнил о подсознательном ощущении собственной вины, находящем выход в ненависти к Техникам. Он вспомнил о склоках, раздирающих Совет; о Финжи, интригующем из карьеристских соображений против Твиссела, и о Твисселе, шпионящем за Финжи. Он вспомнил Сеннора, в котором уродство породило чувство противоречия ко всему на свете.
Он вспомнил о том, как сам Твиссел, великий, непогрешимый Твиссел, нарушал законы Вечности.
Затем он подумал о себе.
Ему показалось, что он всегда знал Вечность именно такой. Иначе почему у него могло возникнуть желание уничтожить её? Но он никогда не признавался себе в этом, ни разу до этого мгновенья не мог он набраться смелости взглянуть правде в глаза.
Сейчас он отчётливо видел Вечность такой, какой она была в действительности, – клоакой закоренелых психозов, спутанным клубком человеческих жизней, беспощадно вырванных из контекста.
Выражение ужаса в его глазах сменилось растерянностью.
– Теперь ты понимаешь меня, Эндрю? – голос Нойс звучал нежно и ласково. – Тогда подойди со мной к выходу из пещеры.
Словно во сне, он последовал за ней, не в силах прийти в себя от крутой перемены, совершившейся в нём за несколько секунд. Впервые за всю ночь дуло аннигилятора отклонилось от прямой линии, соединявшей его с сердцем
Нойс.
Небо на востоке уже начало сереть, и громада капсулы тяжёлой тенью вырисовывалась на его фоне. Под защитной завесой Темпорального поля очертания капсулы казались неясными и расплывчатыми.
