Когда спектрометрист несколько дней спустя вошел в кабинет Хэллема, на его лице были написаны растерянность и тревога. Но Хэллем не умел замечать настроения других людей и спросил только:
– Ну как, установили вы… – но тут в свою очередь встревожился, покосился через коридор на Денисона и поспешил закрыть свою дверь. – Значит, вы установили заряд ядра?
– Да, но таких не бывает.
– Ну, тогда, Трейси, рассчитайте еще раз.
– Да я уже десять раз проверял и перепроверял! Все равно выходит чепуха.
– Если ваши измерения точны, значит, это так. И нечего спорить с фактами.
Трейси поскреб за ухом и сказал:
– Тут поспоришь! Если я приму это за факт, значит, вы мне дали плутоний сто восемьдесят шесть.
– Плутоний сто восемьдесят шесть? Что?! Плутоний…
сто восемьдесят шесть???
– Заряд – плюс девяносто четыре. Масса – сто восемьдесят шесть.
– Но это же невозможно! Нет такого изотопа. И не может быть.
– А я что вам говорю? Но такой получается результат.
– То есть в ядре не хватает пятидесяти с лишним нейтронов? Плутоний сто восемьдесят шесть получить невозможно. Нельзя сжать девяносто четыре протона в одно ядро со всего только девяносто двумя нейтронами – такое вещество не просуществует и триллионной доли секунды.
– А я что вам говорю, доктор Хэллем? – терпеливо повторил Трейси. Тут Хэллем умолк и задумался. У него пропал вольфрам. Изотоп этого элемента – вольфрам-186 –
устойчив. Ядро вольфрама-186 содержит семьдесят четыре протона и сто двенадцать нейтронов. Неужто каким-то чудом двадцать нейтронов превратились в двадцать протонов? Да нет, это невозможно.
– А как насчет радиоактивности? – спросил Хэллем, ощупью отыскивая дорогу из лабиринта.
– Я проверял, – ответил спектрометрист. – Он устойчив. Абсолютно.
– Тогда это не может быть плутоний сто восемьдесят шесть.
– Ну, а я что говорю?
Хэллем сказал обессилено:
– Ладно, давайте его сюда.
Оставшись один, он тупо уставился на колбу. Наиболее устойчивым изотопом плутония был плутоний-240, но для того, чтобы девяносто четыре протона удерживались вместе и сохраняли хотя бы относительную устойчивость, требовалось сто сорок шесть нейтронов.
Так что же теперь делать? Проблема была явно ему не по зубам, и он уже раскаивался, что вообще ввязался в эту историю. В конце-то концов у него есть своя работа, а эта… эта загадка не имеет к нему никакого отношения.
Трейси что-нибудь напутал, или масс-спектрометр начал врать, или…
Ну и что? Выбросить все это из головы, и конец!
Но на это Хэллем пойти не мог. Рано или поздно Денисон заглянет к нему и с мерзкой своей полуулыбочкой спросит про вольфрам. И что Хэллем ему ответит? «Да это оказался не вольфрам, как я вам и говорил»? А Денисон скажет: «Ах так! Что же это такое?» Хэллем представил себе, какие насмешки посыплются на него, если он ответит: «Это плутоний сто восемьдесят шесть!» Да ни за что на свете! Он должен выяснить, что это такое. И выяснить сам. Совершенно очевидно, что доверять никому нельзя.
И вот примерно через две недели он ворвался в лабораторию к Трейси, прямо-таки задыхаясь от ярости.
– Э-эй! Вы же сказали мне, что эта штука не радиоактивна!
– Какая штука? – с недоумением спросил Трейси.
– А та, которую вы назвали плутонием сто восемьдесят шесть!
– Вот вы о чем! Ну да. Полнейшая устойчивость.
– В голове у вас полнейшая устойчивость! Если, по-вашему, это не радиоактивность, так идите в водопроводчики!
Трейси нахмурился.
– Ладно. Давайте проверим. – Через некоторое время он сказал. – Это надо же! Радиоактивна, черт! Самую чуточку – и все-таки не понимаю, как я мог проморгать в тот раз.
– Так как же я могу верить вашему бреду про плутоний сто восемьдесят шесть?
Хэллем был уже не в силах остановиться. Он не находил разгадки и воспринимал это как личное оскорбление.
Тот, кто в первый раз подменил колбу или ее содержимое, либо вновь проделал свой фокус, либо изготовил неизвестный металл, специально чтобы выставить его дураком.
В любом случае он готов был разнести мир вдребезги, лишь бы добраться до сути дела, – и разнес бы, если бы мог. Упрямство и злость подстегивали его, и он пошел прямо к Г. К. Кантровичу, незаурядной научной карьере которого предстояло оборваться менее чем через год. Заручиться помощью Кантровича было нелегко, но, раз начав, он доводил дело до конца.
И уже через два дня Кантрович влетел в кабинет Хэллема вне себя от возбуждения.
– Вы руками эту штуку трогали?
– Почти нет – ответил Хэллем.
– Ну и не трогайте. Если у вас есть еще, так ни-ни. Она испускает позитроны.
– Что-что?
– И позитронов с такой высокой энергией я еще не видел. А радиоактивность вы занизили.
– Как занизил?
– И порядочно. Меня только одно смущает: при каждом новом измерении она оказывается чуть выше.
6 (продолжение)
Броновский нащупал во вместительном кармане своей куртки яблоко, вытащил его и задумчиво надкусил.
– Ну хорошо, ты побывал у Хэллема и тебя попросили выйти вон, как и следовало ожидать. Что дальше?
