Слегка повернув голову, предводительница цыкнула на нее, и рябую ведьму как ветром сдуло.
Наполнив плошку, седовласая ведьма выпрямилась. И, бережно держа ее перед собой, заговорила, обращаясь как к рабам и другим чародейкам из Ковена, так к детям, опасливо жавшимся к телегам. Голос предводительницы звучал торжественно и восторженно.
- Лунная богиня взирает на нас сейчас, - и действительно, луна, круглая и желтая как золотая монета, уже висела в потемневшем небе, - и приветствует своих новых слуг. Почтим же и мы всемогущую Урдалайу... явив ей наше единство в силе... и крови!
Кто-то из детей скривился от отвращения. Видно представив, что последует за этой речью. Передернуло и Анику, как бы спокойно она ни старалась себя вести.
И предчувствия не обманули. Достав откуда-то маленькую железную ложку, предводительница посланников Ковена обмакнула ее в лошадиную кровь. После чего медленно, смакуя с каким-то нездоровым наслаждением, облизала. А глаза седовласой ведьмы при этом сверкнули, кажется, даже ярче, чем факел в руке одного из рабов.
- Сила луны, - приговаривала она, - сила ночи... сила крови - сила жизни... сила страха и боли моих врагов... наполняет меня.
Одна за другой, еще три ведьмы подошли к предводительнице с плошкой. И слизывая с ложки кровь, каждая из них повторила те же слова - про наполняющую их силу. А затем...
- Сюда! Ко мне, надежда Ковена! - призывно молвила предводительница, - будущие властительницы над такими силами, которых боятся даже маги... прирученные и прикормленные королем.
Поняв, что речь идет только о девочках, мальчишки-пленники вздохнули с облегчением. У нескольких эти вздохи вышли настолько громкими и явственными, что слились в гул, пронесшийся над поляной. Гул простодушной радости, как если б им удалось избежать наказания. Или просто какого-нибудь неприятного поручения.
Совсем иначе чувствовала себя девчачья половина пленной сотни. Лишь одна из девочек сама решилась сделать несколько шагов к ведьме с плошкой. Но стоило ей взглянуть поближе на густую темную жидкость, ощутить запах и, тем паче, вспомнить про недавние муки несчастной лошади - как маленькая пленница рывком отвернулась. Обеими руками закрывая рот, сдерживая тошноту.
- А-а-а! - заверещала рябая лохматая ведьма, - я говорила, что лучше! Теперь у нас будет и человеческая кровь!
И, выхватив кривой нож, подскочила к девочке, чтоб приставить лезвие к худенькой детской шейке. Седая предводительница взирала на происходящее с мягкой, едва ли не материнской, укоризной. Сама, мол, виновата. Видишь, до чего может дойти.
- Погоди... да погоди! - вскрикнула, всхлипывая, девочка.
И судорожно потянулась к окровавленной ложке. Лизнула ее раз, другой, кривясь от отвращения. Залепетала сбивчиво:
- Сила ночи... крови... наполняет меня... страх моих врагов...
Какой-нибудь шибко строгий жрец, нетерпимый к любому нарушению ритуала и ко всякой небрежности, наверняка пришел бы в ярость. Однако седовласая ведьма с плошкой вроде осталась довольна. Улыбнулась даже.
А следом за этой девочкой отведать крови подходили и другие маленькие пленницы. Смекнувшие, что бунт и отказ может стоить им жизни. Тогда как рябая ведьма, словно подбадривая их, выкрикивала, потрясая рукой, держащей нож: "кто не пьет - тот раб!"
Когда черед принять участие в ритуале пришел для Аники, та, как могла, сдерживала брезгливость. К плошке лазутчица подошла, зажмурив глаза. И про себя приговаривая: "просто представлю, что это рассол... или бульон... пусть это будет бульон".
В момент, когда губы и язык коснулись ложки, у Аники зашумело в голове. Да и сама голова, кажется, пошла кругом. Когда же неприятные мгновения наконец-то сделались прошлым, когда девушка открыла глаза - букет новых ощущений буквально захлестнул ее.
Ночной лес показался дочери Ханнара неожиданно прекрасным, даже чарующим. Темные силуэты деревьев напоминали диковинные создания. А небо, почти ясное, густо усыпанное звездами и с небольшой тучкой невдалеке от луны, было достойно воплощения в холсте и масле. Хотя едва ли на свете нашелся бы хоть один художник, способный отразить такую красоту, ничего не огрубив и не отбросив.
Ночь завораживала красотой. А воздух казался пьяняще свежим. Особенно в сравнении с удушающим и грязным дыханием родной столицы.
Иначе теперь смотрелась и предводительница группы посланников Ковена. Не злодейка уже, не изуверка - нет. Седина волос и морщины на лице выглядели приметами не старости, но, скорее, мудрости. А сохранившая изящество фигура являла собой живое свидетельством того, что сберечь красоту молодости под силу и смертным. Сохранить, защитив от всеразрушающего времени...
Зато когда Аника вновь повернулась к сборищу пленных детей, чувства, посетившие ее, сменились на прямо противоположные. Грязная, беспорядочно столпившаяся, мелюзга навевала ассоциации со стаей крыс. Или полчищами червей, копошащихся в трупе.
