Эрван уже собирался вылезти из машины, когда получил СМС от Тонфа. Фотография незнакомца и единственный комментарий: «Леди Франкенштейн сделала ЭКО[121]. Отсылать Сандовалю?» Какое-то мгновение он не понимал, о ком речь, потом сообразил: Тьерри Фарабо в возрасте шестидесяти лет. Правильные черты инженера были узнаваемы, но расплылись и чуть исказились от времени. Редкие волосы, затуманенные глаза. Чего стоил этот портрет? Какого рода годы учла программа? Нажал несколько клавиш на клавиатуре: «Отправляй».
Он подошел к глухой решетке и позвонил. Ни лая собаки, ни звуков телевизора: никого нет? Отцу Одри наверняка уже за семьдесят. Поздновато, чтобы вкалывать на заводе. И рановато, чтобы решить умереть на родине.
Вдруг ворота открылись, и показался высокий здоровяк с волосами, стянутыми в хвост на затылке. Эрван сделал ставку на старика, отупевшего от многолетней пьянки, но хозяин походил скорее на викинга во всей силе мудрости.
Застигнутый врасплох, он рефлекторно предъявил свое полицейское удостоверение.
– По какому поводу?
У мужчины оказался бас, каким поют Иоганна Себастьяна Баха в соборе. На нем был темный жаккардовый пуловер, короткая замшевая куртка и вельветовые брюки в крупный рубчик. Хиппарь, для которого жизнь остановилась в Вудстоке.
– Я пришел поговорить об Одри.
– Не знаю такую.
– Одри, ваша дочь.
Гигант несколько секунд смотрел на него. Он моргал так быстро, что глаза словно трепетали.
– Ее зовут Эдельтруда. Это польское имя.
Эрван даже не удосужился просмотреть свидетельство о рождении коллеги.
– Меня зовут Петр. – Его рукопожатие свидетельствовало, что сила все еще при нем – осталась после соляных рудников Силезии или судоверфей Гданьска. – Заходите.
Он подвинулся, пропуская гостя, потом запер позади него решетку: ни малейшего скрежета металла. На земле ни одного камешка, только крашеное покрытие, как на теннисных кортах. Папаша Одри любил тишину. И чистоту: оказавшись в гостиной, Эрван замешкался, прежде чем сесть, настолько безукоризненно выглядели кресла и диван. Обстановка была славянской: цвета, ткани, мебель – все напоминало интерьер квартиры в каком-нибудь рабочем городке в расцвет профсоюза «Солидарность».
– Кофе?
Эрван поблагодарил и выбрал кожаное кресло. Поляк на несколько секунд исчез. На стенах – распятия, портрет Леха Валенсы и папы Иоанна Павла II. Никаких изображений Одри. Свет от лампы с абажуром смешивался со скудными лучами снаружи, чтобы погрузить окружающее в золотистый ореол церковной иконы.
Эрвану становилось все более неловко: он не знал, как сообщить новость отцу, которого он воображал совсем иным.
– Она ведь умерла, да?
Мужчина стоял на пороге гостиной с серебряным подносом в руках – фарфоровые чашки, кофейник и сахарница выглядели на нем как фигурки из хлебного мякиша.
От удивления Эрван снова встал:
– Я… – Он набрал воздуха и сдался. – Вчера вечером, при исполнении служебных обязанностей.
– А каких именно обязанностей?
– Она работала в моей группе, в парижской бригаде уголовного розыска. Она была моей лучшей сотрудницей.
Гигант поставил поднос на низкий столик без малейшего звука. Луч солнца упал на его волосы, образовав серебристый ореол. В голове у Эрвана мелькнуло одно выражение: этот человек был белым вдовцом, как когда-то говорили про русских, что они «белые». Изгнанник, который все потерял, но сохранил благородство.
– Может, все же выпьете кофе? – Сев напротив него, поляк наполнил чашки, не дожидаясь ответа. – Я вам благодарен за то, что вы явились лично сообщить мне известие, но не думайте, что вы обязаны утирать мне слезы.
– Вовсе нет, я…
– Где тело?
– В ИСЭ… Я хочу сказать: в Институте судебно-медицинской экспертизы. Это на набережной Рапе, рядом со станцией метро того же названия.
– Я знаю. А моя дочь, какая она сейчас?
Эрван в конце концов снова сел и взял чашку, чтобы занять руки.
– Одри стала жертвой… одного очень жестокого человека. Я…
Он почувствовал, как слова замирают у него на губах. Собеседник степенно глядел на него. Его кожа была очень белой и сухой – прикоснись, и на пальцах останется гипсовая пыль. Морщины на лице образовали причудливые извилины, свиваясь в рисунки, которые казались до странности непостоянными, словно борозды, оставленные на песке.
– Мне нужно будет пойти опознать ее?
– Нет. Мы это уже сделали. Мы… Ну, мы не знали, что у Одри еще есть родные в Париже.
Повисло молчание. Вопросительный знак так и звенел в воздухе.
Петр вскрыл нарыв:
