– Я что, похож на шутника?
– Честно говоря, да, – заметила она, оглядывая его с пренебрежением. – И дурного пошиба.
Снаружи взрывы и стрекот стали реже.
– Давай я тебя осмотрю.
– Я в порядке, говорю же!
Сестра Хильдегарда со взбешенным видом остановилась: она протянула ему руку – он ее оттолкнул, второго шанса не будет. Она направилась к столику на колесиках, где выстроились в аккуратный ряд хирургические инструменты, наполовину ржавые.
Эрван хотел было подойти, но она остановила его взглядом:
– Сними башмаки.
– Что?
– Сними свои паршивые грязные башмаки!
Он подчинился – смехотворное стремление к асептике в помещении, которое больше всего напоминает велосипедный сарай. Он воспользовался этим, чтобы освободиться заодно от рюкзака и винтовки.
– Как ты сюда попал?
– На баржах.
– Что там снаружи?
– Армейские начали обстрел.
– Ходили слухи, – сказала она как бы сама себе, – но я не была уверена… Конголезцы получили новое оружие.
Со своим немецким акцентом сестра Хильдегарда выстраивала слоги, как солдат в тяжелых сапогах на марше. Хотя, если подумать, она была скорее из Нидерландов.
– Вы ошибаетесь: это тутси получили снаряжение.
Она рассмеялась от всего сердца. Зубы у нее были великолепные – что плохо сочеталось с серой маской лица. Эрван машинально отметил: столь прекрасные зубы наверняка были следствием личной гигиены на немецкий лад. Утреннее купание в реке, гимнастика в лесу.
– Спекулянты снабжают обе армии. Один перегон, двойная оплата. Выигрыш по всем статьям.
Теперь Эрван понимал, почему атака противника оказалась такой мощной.
– Кто продает?
– Узнать невозможно. Но тут дыма без огня не бывает. Ты встречался с тутси?
Он кивнул, по-прежнему пытаясь восстановить дыхание. Она взяла бутыль уайт-спирита и опрыскала свои инструменты.
– И они оставили тебя в живых?
– Меня спас артобстрел.
– Возвращайся на свои баржи. Дух Мертвых не оставит тебя в покое.
– Можете про него забыть. Теперь это имя подходит ему, как никогда.
Она чиркнула спичкой и поднесла ее к инструментам, которые мгновенно окутались пламенем. Огонь послужил эпитафией.
– Чего ты хочешь? Ты выбрал не лучший момент.
– Я пришел задать несколько вопросов.
– О чем?
– О Человеке-гвозде, убийце из семидесятых годов.
Она взяла несколько скальпелей и голой рукой положила их в оранжево-синий костер. Казалось, она не чувствует ожогов.
Поскольку она молчала, Эрван продолжил:
– Я проделал семь тысяч километров, чтобы получить ответы, и у меня нет времени объяснять свои причины.
Она открыла старенький автоклав и отправила туда инструменты, потрескивающие, как жареные бананы. По-прежнему без малейших признаков боли.
– Прислушайся, дружок. Чуешь, что там снаружи? Через несколько минут в диспансере ступить будет негде от раненых. Если ты думаешь, что у меня есть время для всяких древних историй…
– Всего несколько вопросов, сестра, и я исчезну…
Она взяла пилу. Спичка. Автоклав. При других обстоятельствах можно было бы посмеяться: старушка моет посуду на своей адской кухне… Внезапно обессилев, Эрван опустился на одну из коек. Кровь, грязь и его собственный пот смешались в органический торф.
– У вас нет ни одного больного? – удивился он, оглядывая помещение.
– В дни консультаций у меня тут очередь выстраивается на несколько сотен метров начиная с пяти утра. Здесь все больны, все ранены, и снаружи, и изнутри. Но я никого не держу больше одного дня. Эта война как кораблекрушение. При каждой пробоине начинаешь вычерпывать воду, латать дыру. А на следующий день прорывает в другом месте, и все по новой.
Словно завершая фразу, от взрыва задрожали стены.
– Вы не прячетесь в убежище? Вам не страшно?
– Я верю в Бога. Он поручил мне эту работу, и я должна ее закончить.
Похоже, сестра Хильдегарда была не в курсе: Бог давно оставил Конго.
– А тутси вам не угрожают?
– Угрожают чем? – Она оскалилась. – Изнасиловать меня? Убить? Я лечу их. Скорей уж я могла бы им угрожать.
Она закрыла автоклав и вытерла руки о платье. Наконец испустила вздох и вроде бы смирилась с присутствием Эрвана. Новый взрыв, пунктиром – автоматные очереди.
– Хочешь кофе? – спросила она вдруг куда более дружелюбно.
Возможно, это было приглашением задавать вопросы.
– С удовольствием, спасибо.
Она поставила итальянскую кофеварку на лабораторную газовую горелку, которую зажгла точными, выверенными движениями. По-прежнему забившись в темные углы, чернокожие в халатах, казалось, ждали сигнала, чтобы прийти в движение. Она вернулась к французу с двумя помятыми жестяными кружками.
– Сахар?
– Сестра…
Она уселась на койку лицом к нему – двое пострадавших на войне, пытающиеся изобразить салонную беседу.
– Что ты хочешь узнать?
Он решил начать с Морвана.
– Я с ним была незнакома… лично, – ответила она, отпив глоток. – Несколько раз видела его мельком в диспансере, ничего больше. Я о нем знала только по рассказам Катрин. Он был очень болен. – Она постучала себя указательным пальцем по виску. – С ним случались… приступы. Температура, озноб, а главное – жестокость.
– Это во время приступов он ее бил?
Она прикурила толстую сигарету – наверняка темный табак.
