Куда они подевались, мать их? Все сбежали, что ли? На другом краю площади он распознал тропу, ведущую к берегу. Еще несколько шагов, и он не поверил собственным глазам. Линия фронта проходила именно там, по береговой линии, в относительном укрытии благодаря естественному возвышению. Сотни солдат, стоя бок о бок, беспрерывно палили, обжигая руки о свои «калаши», а из замаскированных точек били тяжелые пулеметы, выплевывая гильзы с такой силой, что в дыму они свистели, как пули.
Самое поразительное зрелище представлял собой противоположный берег – та однообразная зеленая полоса, которой Эрван за последние два дня был сыт по горло, теперь вспучилась бесконечными взрывами, пламенем и дымом: вражеский огонь. Пройти невозможно. Он рухнул у подножия дерева. Готовый разрыдаться, он понял, что уже темнеет. Может, это и есть тот шанс, на который он даже не рассчитывал…
В энный раз он поднялся и побежал, забыв про свои раны, не обращая внимания на солдат, стоящих к нему спиной, и надеясь проскользнуть между пулями с противоположного берега. Сумерки создавали иллюзию невидимости и защиты.
Еще пятьсот метров, чтобы добраться до пристани. Он спотыкался о разбитые винтовки, переступал через тела – заметил торчащий из грязи «калаш» и подобрал его. Заодно захватил обоймы и сунул их в карман брюк, чувствуя, как стекает под пальцами теплая жижа. Он стал двигаться медленнее, пользуясь вспышками снарядов, чтобы сориентироваться и прикинуть пройденное расстояние. Фардовцы переключились на гранатометы афганского типа и поливали из них весь берег.
Пронзительное мяуканье разодрало воздух, и вспышка разрыва на долю секунды залила ослепительным светом его непосредственное окружение, высветив двух тутси, которые шагали по направлению к нему с оружием на изготовку. Эрван нырнул вправо, пробив телом стену из камышей, и упал в воду, держа рюкзак над головой.
Солдаты прошли мимо, не заметив его. Он мог бы уложить их на месте, но его парализовала накопившаяся усталость вкупе с переизбытком крови и смерти. Пристроив рюкзак и автомат на плечо, он поплыл на боку, держась вдоль берега. Метров через сто он выбрался на твердую почву и измазал лицо латеритом: красное на черном еще лучше укрывало от взглядов. Острота восприятия возвращалась, несмотря на звон в ушах. Адреналин подхлестывал все жизненные функции, в том числе рефлексы…
Сколько метров осталось? Он накинул лямки рюкзака поверх ремня, на котором болтался автомат, и начал карабкаться по насыпи. Потом, проверив, что путь свободен, вновь припустил мелкой трусцой. Он превратился в одного из мау-мау, невидимых духов.
В какой-то момент он осознал, что полосы на небесном своде уже не взрывы, а сполохи. Вскоре упали первые капли, и так яростно, будто ими выстрелили конголезцы с того берега.
Наконец под его ногами заскрипели доски причала. Он рванул, но что-то ударило прямо в грудь. С остановившимся дыханием он опрокинулся на спину, подпрыгнув на собственном рюкзаке и приложившись затылком о гнилые доски.
Еще несколько секунд на то, чтобы высвободиться, и заковылять дальше. «Вентимилья»… Шаг, другой и еще один…
Он найдет баржи.
Он прыгнет на борт.
Он…
Эрван завыл под ливнем.
Пирс был пуст: «Вентимилья» отплыла в Туту, оставив его одного в аду.
На этот раз – никаких сомнений: на реке, километрах в пятидесяти к югу, вновь началась война. А значит, в Лонтано. Он попытался дозвониться до Эрвана: тот не отвечал. И Сальво тоже. Морван мгновенно принял решение: он отправится под бомбы искать сына. Одно он усвоил за эти годы: с людьми всегда можно договориться – особенно когда ты белый, а они черные, – но не со снарядами или ракетами, падающими вслепую. У Эрвана были все шансы сдохнуть там.
Он послал Мишеля найти пирогу с мотором. Позвонил Чепику, чтобы тот прилетел как можно быстрее забрать их из Конголо или Калеми, раз уж приземление в Лонтано отныне исключено, – русский, не слишком обрадовавшись, удвоил цену. Он также предупредил Кросса: «Заскочим на Луалабу, не возражаешь?» Луба, титан, вырубленный из базальта, в безупречно чистом берете и глаженом камуфляже (стиркой у него занималось множество женщин) только кивнул. Ему можно было довериться. Бывший легионер, бывший фазовец, он пристрастился к смерти, но как бы сидел на диете: лишь обмакивал губы, чтобы вспомнить былой трепет.
Морван не переставал злиться. Ему ни в коем случае не следовало позволять Эрвану лезть в это дело. Его поиски истины были абсурдны, но сдохнуть в Лонтано от случайной пули было еще абсурднее.
