– Кто командует Фронтом освобождения?
– Их там два, шеф. Конголезцами командует генерал Этьен Эгбакве, а теми, кто из Интерахамве, – Мефисто.
– Фаустин Муниазера?
– Он самый.
Теперь он действительно чуть не завыл: как этот призрак из прошлого мог именно в такой момент оказаться на передней линии?
– Что нового о моем сыне?
– Я поговорил, шеф. Поспрашивал. Никто не в курсе.
Еще один бессмысленный вопрос. Эрван был на берегу тутси, там, где Лонтано. Среди конголезцев известие о его присутствии разлетелось бы, как весть о пришествии архангела Гавриила – или как о редкой дичи, которую не грех добыть. Яйца белого в коллекции диковинок какого-нибудь местного полевого командира – вот это классный трофей.
– Я тебя засек. Еду.
– Не забудь про горючее.
Он нажал отбой и отдал приказы. В сущности, эта ночная вылазка была ему по вкусу. Африканская ночь достигает такой насыщенности, что остальной мир раз и навсегда превращается в нечто бесцветное и не имеющее значения.
Он подумал о Фаустине, он же Мефисто: паренек далеко пошел со времен «Лучезарного Города».
Немедленно ехать.
Отыскать сына.
И по возможности убить хуту.
После десяти вечера юго-восток Восьмого округа – мертвая зона. Бóльшая часть зданий или пустует, или служит обиталищем какой-нибудь шишки. Прохожие – офисный планктон, на машинах только дипломатические номера или цвета национальной полиции. Каждую ночь квартал словно крышкой накрывают и терпеливо ждут наступления дня, как в комендантский час.
В своей мансарде Гаэль чувствовала себя наблюдателем на вышке. Весь вечер, покуривая у слухового окошка, она рассматривала цинковые крыши, молчаливые и тусклые, как могилы. День у окна провела, подыхая от скуки. После ее утренней эскапады Одри и ангелы-хранители совместно выработали новую линию поведения: запрет на любой выход из дому, а также никаких контактов, звонков или СМС без предварительной проверки.
В полдень позвонила Одри: ничего нового. Она пообещала вечером подвести итоги. И тут уж явилась лично, с кебабом, истекающим жиром, капающим на пальцы, и ноутбуком под мышкой. Видя возбуждение Гаэль, офицер сразу ее утихомирила: они опять остались с носом.
– Сначала про Каца. Я еще раз прошлась по всем фронтам. Внутренняя разведка, центральное бюро, все бригады: никто никогда не слышал этого имени, ни один коп не среагировал на твое описание. Я проверила все сомнительные юридические случаи, где был замешан психиатр, – тоже ничего. Проверила картотеки соцзащиты, позвонила в Совет профессиональной ассоциации, в университеты: так звали нескольких врачей, но никакой связи с нашим. Использовала программы визуального распознавания и проверила фотографии психиатров из разных объединений: ни черта.
– А его мобильник?
Одри откусила от своего сочащегося бутерброда, прежде чем ответить:
– Нет необходимых официальных запросов. Мне только удалось получить данные за последние дни, и то благодаря хорошим отношениям с оператором.
– У тебя есть записи?
– Кац не на прослушке, и мы не готовы его к этой прослушке подключить. Для этого потребовалось бы судебное поручение, то есть жалоба, и чтобы дело приняли к производству. Я проверила номера: наверняка пациенты, просто назначал встречи. Ни одного разговора дольше минуты.
– А его жена, дети?
– Тоже ноль.
– А квартира на улице де ла Тур?
– Он ее снимает на свое имя. Не знаю, как он разобрался с бумагами. В любом случае незаконное присвоение налицо.
– Имени Каца нет на почтовых ящиках.
– Он не желает светиться. Тебя это удивляет?
У Гаэль было ощущение, что она уткнулась в гладкую стену без единой трещины.
– А Усено?
– Могу только подтвердить все, что сказала утром. Финалом его карьеры была клиника в Шату. Он по-прежнему возглавлял ее, когда впаялся на машине вместе с детьми.
Гаэль обдумала эту деталь: отец лежал в «Фельятинках» и, возможно, знал Усено, но не станет же она звонить Старику в Африку.
– Никаких трений с правосудием?
–
Она открыла принесенный ноутбук, по-прежнему держа в другой руке свою отвратительную жрачку. Гаэль боялась, что жир закапает журнальный столик, но момент был неподходящий, чтобы разыгрывать из себя трепетную домохозяйку.
